Это происходит, когда мы выступаем сообща.

Она тихо выдыхает, ее зрачки расширяются. Интересно, что все физические реакции, которые вызывает у нее Микаэль, сильнее по сравнению с теми, которые провоцирует Линкольн. Именно страх и унижение, кажется, пробуждают ее. По иронии судьбы именно обещания смерти по-настоящему возвращают ее к жизни.

Мгновением раньше появился Микаэль, а он всегда выводит ее из себя, когда контролирует ситуацию. Я сидел за своим столом, а потом обнаружил, что стою. Это было похоже на мгновение, но я стал наблюдателем.

Я взял себя в руки, пока он целовал ее. Гнев, который поднялся во мне, был грубым и безжалостным чудовищем, когда осколок вонзился в меня, как клещ.

Разрезать её шрам снова была не идея Микаэля — а моя. Признание в любви исходило не от Микаэля — а от меня. Во всём, что имело значение, каждое действие в тот момент было моим.

Я и есть Микаэль, и моё желание убить её становится всё сильнее.

Саммер прижимается ко мне, как будто знает, что я скоро ее покину. Я кладу руку на ее поясницу, когда она делает шаг вперед, и я восхищаюсь ее гладкими обнаженными бедрами. Поскольку здесь у нее нет одежды, она вынуждена встречаться со всеми в моей рубашке. Хотя она сидит на ней как платье и, безусловно, бросается в глаза, смотрится потрясающе.

— Не нервничай, — говорю я ей, скользя рукой и переплетая свои пальцы с ее. — Ты со мной, и они просто хотят познакомиться с тобой.

Она ощетинивается.

— Они меня ненавидят.

— Им ненавистна сама мысль о тебе. Они даже не знают тебя, Саммер, — напоминаю я ей.

Она останавливается, как только мы входим под арку у входа в дом. Она оглядывается вокруг, как будто видит это впервые. Лестница из темного дуба, ведущая в комнаты наверху, столовая и кухня слева, гостиная справа, все фотографии наших предков на стенах.

Ее обдувает сквозняк, и она убирает руку и обхватывает ее вокруг себя. Она делает пару шагов по направлению к темному коридору, ведущему в заднюю часть дома.

— Дом старый, — говорю я ей, заходя сзади и обнимая ее за талию.

Скрип дерева под моими ногами пугает ее — или, возможно, я пугаю ее. У нее был очень запутанный день.

— Его перестраивали в 1900-х годах, и много раз за прошедшие годы, — объясняю я. — Но первоначальный дом на этой территории был построен в 1750 году историком, одним из основателей университета.

Она подходит, проводит рукой по стенам и останавливается, как будто может что-то услышать. Она поворачивается и смотрит мне прямо в глаза.

— Он был тем, кто все это начал.

Я обнимаю ее за талию, но она не двигается. Тогда я притягиваю ее к себе и касаюсь губами ее уха, пока она смотрит на Маттео.

— Ему они поклоняются. Он тот, кто требует крови. Каждый участник связан с ним, и технически ты тоже.

Ее глаза стекленеют, когда она смотрит на него.

— Я думала, они поклоняются богу?

Я смеюсь.

— Он думал, что он один из них.

Она слегка поворачивает голову.

— Мой отец тоже жил здесь?

Я внимательно смотрю на нее и киваю.

— Да, все живут здесь до того, как становятся полноправными членами, обычно во время учебы в университете. Твои бабушка и дедушка тоже жили здесь.

Она сглатывает и переваривает то, что я ей говорю.

— Моя мать встретила его после этого, не так ли? — спрашивает она меня.

— Твоя мать в этом не участвовала. Я не думаю, что она имела представление о том, за кем была замужем и чем занимался твой отец.

Смех доносится с другой стороны дома, но Саммер не вздрагивает, она опускает голову. Она сосредоточена, ее тело напряжено, как будто она защищает себя.

— Чего хочет от меня Орден? Как я могу быть одной из них и в то же время быть обреченной на смерть?

Я не планировал заводить с ней этот разговор прямо сейчас, но это было неизбежно.

— Чтобы стать полноправным членом, ты должна принести ему жертву. Он требует тело и кровь того, кого ты по-настоящему любишь. Каждое поколение проходит через это.

Она не отрывает взгляда от стены, ее пустой взгляд устремлен в одну точку, как будто она может увидеть что-то поднимающееся из пепла теней ее страданий.

— Каждые двадцать лет, — шепчет она, словно складывая кусочки головоломки воедино. — Мой отец... он любил твою мать? Он убил ее, потому что любил?

Взрыв эмоций угрожает поглотить меня целиком. Микаэль открывает краны, и у меня щиплет глаза при мысли о моей матери в эти последние минуты.

— Они были вместе, когда твой отец учился в аспирантуре. Ему было столько же лет, сколько сейчас и мне. Она добровольно отдала за него свою жизнь.

Это сокрушительное воспоминание поражает меня. То, как она видела, как я прятался, когда шел за ними через лес к пещере. Она знала, что я был там, и все равно позволила этому случиться. Я никогда не забуду выражение ужаса, когда она умирала. Кровь, окрасившая ее щеку, когда она откатилась в сторону, когда ее душа покинула тело.

— И что он получил за ее убийство? Стоило ли оно того? — спрашивает она.

Я указываю на улицу.

— Все состояние передается из поколения в поколение. Мы контролируем здесь все, Саммер: мы правим всеми ними, а они даже не знают об этом. Обычные правила неприменимы к родственникам. Твой отец сошел с ума от власти и жадности. Он думал, что непобедим.

Ее глаза стекленеют, как будто она находится в трансе, как будто она погрузилась в воспоминания.

— И я являюсь для тебя этим человеком?

Я крепко сжимаю ее тело.

— Ты единственная, кого я люблю. Так что технически это не может быть никто другой.

Она замолкает и никак не реагирует. Ее тело обмякает в моих объятиях, и она тает.

— Скажи что-нибудь, красотка.

Ее глаза вспыхивают при упоминании этого ласкательного имени, но она никак это не комментирует — как будто понимает, что Микаэль здесь, с нами. Я притягиваю ее к себе, и она вырывается.

— Где же тогда мое наследство? Если я состою в родстве с этим ложным богом.

Я пару раз моргаю и просто говорю:

— Я никогда не говорил, что наша система безупречна.

Я прижимаюсь губами к ее голове.

— Я думаю, что все это нелепо. Какой-то сумасшедший решил превратить какую-то старую пыльную книгу в кодекс. Он был мошенником. Он брал деньги за обещание чего-то лучшего. Он — затуманенный миф о боге, которого не существует.

Она прищуривает глаза.

— Но ты все равно отметил меня.

Я киваю.

— Да, так и было.

Ее рука скользит по моей щеке.

— Ты настоящий, Линкольн?

Я сжимаю ее руку, даже это имя мне теперь незнакомо.

— Каждой частичкой себя, Саммер, и я никуда не уйду. Пожалуйста, помни об этом.

Но меня больше не зовут Линкольн. Это имя просто не находит отклика.

Я теряюсь в блеске ее глаз, и она говорит:

— Орден верил, что он настоящий. Твоя мать, должно быть, тоже в это верила.

Внутри меня возникает напряжение, каждое воспоминание о той ночи всплывает в моей голове, как будто эти воспоминания принадлежат не только ему, но и мне.

Я спокойно беру ее за подбородок, затем провожу пальцем по ее губам.

— Перестань говорить о ней.

— Линкольн.

— Меня зовут не...

Я замолкаю и делаю глубокий вдох.

— Ты не имеешь права говорить о моей матери, пока нет.

Ее зрачки расширяются, дыхание учащается.

— Линкольн... Ты только что назвал ее своей матерью.

Микаэль напевает сквозь меня: его гнев на мгновение лишает меня способности рассуждать. Голос Саммер подобен сну, туманный и нечеткий.

— Линкольн… что с тобой происходит?

Я убираю руку и отворачиваюсь от нее. Она как будто видит, как я исчезаю из ее глаз.

— Саммер. Хватит.

Я не узнаю свой голос.

Она открывает рот, но тут же захлопывает его. Проходят мучительные несколько секунд, пока я изо всех сил стараюсь не вырвать ей язык.

Смех Микаэля наполняет мою голову, и он вселяет в мою душу сокрушительное количество любви, пока я смотрю на красивую девушку передо мной.