Я хватаю телефон и просматриваю последнюю серию сообщений с Линкольном. Прошло пять дней с тех пор, как мы разговаривали. Я почти не сплю, едва функционирую. Я не сплю до трех часов ночи, пытаясь заглушить все остальные мысли, с которыми мне следовало бы примириться, или тот факт, что я падаю в темную яму.

Хотя я не уверена, что сильные эмоции, которые я испытываю, — это любовь.

Это те же самые коварные мысли, которые приходят мне в голову по поводу того, что я получаю удовольствие от того, что меня убивают. Он внедряет эти идеи в мой разум, контролирует меня изнутри, и я ничего не могу сделать, чтобы остановить это. Линкольн умен, признанный гений, но это за пределами всего, что я когда-либо могла себе представить.

Сегодня я задержалась в кампусе допоздна, чтобы просто подышать и избежать встречи с Дэни, которая чувствует, что со мной что-то серьезно не так. Трава все еще мягкая, еще не совсем пожухлая, хотя в воздухе появились первые признаки осени, учитывая, что приближается середина октября.

В кампусе все еще оживленно, хотя занятия закончились час назад, но народу становится меньше. Люди выходят из зданий, и вечернее солнце ложится на деревья слоями, похожими на ярко-красную струйку крови, стекающую по руке Кайли.

Я не уверена, что Линкольн серийный убийца — по крайней мере, не тот психопатичный и расчетливый тип, которого мы видим в фильмах.

Во-первых, то, как он поцеловал меня... Благодаря моим навязчивым исследованиям за последние несколько дней я узнала, что большинство убийц в популярной культуре — сексуальные серийные убийцы. Например, они получают сексуальное удовлетворение от самого акта убийства, где насилие заменяет секс. Во-вторых, сексуализированные серийные убийцы часто ставят своих жертв в сексуально унизительные позы, фактически не вступая с ними в половую связь. Чему я научилась, так это тому, что убийство — это вишенка на верхушке их освобождения. У них нет ни угрызений совести, ни вины, только чистое сексуальное удовольствие от самого акта. Они не являются ни психопатами, ни социопатами, а представляют собой нечто совершенно иное. У ученых нет возможности узнать, что именно представляет собой это нечто другое, потому что они настолько редки и их трудно изучить.

Линкольну слишком нравилось трахать меня, чтобы я могла подумать, что это доставляет ему что-то иное, кроме безмерного удовлетворения, и у меня вообще нет ощущения, что Линкольн убийца. Он слишком добрый и умный.

Однако Микаэль — это совсем другая история.

Я почти уверена, что чуть не умерла, когда он появился, трахая меня на столе Линкольна. В тот момент я физически ощутила, насколько они разные, и именно тогда для меня стало ясно, что их действительно двое.

От этого у меня горит в животе, потому что это означает, что он получает истинное сексуальное удовлетворение так, как ему еще предстоит испытать со мной. И я не знаю, как это изменить и могу ли я это изменить.

Есть кое-что еще, что беспокоит меня с того дня.

Глаза.

Линкольн ни черта не видит, а глаза Микаэля были нормальными, когда он ожил со мной. Но иногда они кажутся полупрозрачными, почти неземными. Так какую же версию его я получаю, когда у него такие глаза?

Это версия, которую я увидела за обеденным столом, которая напугала меня до глубины души. Я вижу только его фрагменты, и я хочу увидеть его всего целиком.

Я опускаю взгляд на свой телефон и провожу по нему большим пальцем, когда он жужжит, прерывая ход моих мыслей, а в наушниках раздается звон.

Я перевожу взгляд на купол в небе и опускаю голову на землю, совершенно боясь звука ее голоса, когда отвечаю на звонок.

— Привет, мам.

— О, боже мой, — выдыхает она на другом конце провода. — Наконец-то ты ответила. Я думала, ты умерла.

Я избегала ее звонков в течение нескольких дней — с тех пор, как начала подозревать, кем был мой отец. Мне трудно поверить, что она ничего не знала обо всем этом. Я закатываю глаза, но внутри меня все сжимается от обоснованности этого комментария, хотя сарказм так и сочится из нее.

Я должна была быть мертва, и она тоже, из-за монстра, с которым она решила провести свою жизнь.

Я стискиваю зубы, но улыбаюсь.

— Я не умерла, мам. Я действительно занята учебой и стараюсь быть идеальной студенткой колледжа. Но не волнуйся, никто еще не вырвал мне глаза, если тебя беспокоит то, что показывают в новостях.

Пауза.

— Это не смешно, Саммер.

— Неужели?

Я не могу удержаться от улыбки. Мне интересно, какие секреты она хранит и как много ей известно. Как она могла не знать, что была замужем за известным серийным убийцей?

Может быть, в конце концов, мы с ней не так уж и отличаемся.

Можно ли промыть тебе мозги, чтобы ты полюбил кого-то?

— Как дела в университете, Саммер?

Я закрываю учебник на главе «Ощущение и восприятие», и засовываю его в сумку.

Все мои чувства в огне. Я все еще чувствую, как он трахает меня. Он тогда точно описал это. Удовольствие, приходящее прямиком из ада.

Я прикусываю губу, смотря на мое бедро с отметиной.

— Я в порядке.

Она глубоко вздыхает.

— Ты скоро приедешь домой погостить? Я действительно скучаю по тебе. Без тебя этот дом уже не тот.

Она скучает не по мне: она скучает по самой идее обо мне. Она скучает по тому, чтобы выставлять меня напоказ, как аксессуар. Но я очень, очень скучаю по своему отцу.

— Я подумаю об этом, — говорю я ей, но не сделаю этого.

В университете слишком много народу, и Микаэль сказал мне не убегать от него. Теперь я понимаю, что простые вежливые слова были приказом.

— Пожалуйста, подумай об этом, Саммер.

Телефон замолкает, прежде чем я успеваю ответить.

— Я не хочу, — бормочу я.

Мы с мамой почти не разговаривали с тех пор, как умер мой отец.

Я не могу пошевелиться. Такое ощущение, что он полностью контролирует меня. Прошлой ночью я целый час смотрела в окно, мечтая сбежать. Я хочу убежать отсюда — прочь от него, прочь от этого кошмара, — но мои ноги не слушаются. От одной мысли об этом меня тошнит. Он в моей голове, манипулирует моими мыслями.

За последние три дня я узнала, что в этом университете нет никого по имени Микаэль.

Никаких упоминаний о нем вообще, нигде, как будто этот город стер его с лица земли.

Я абсолютно уверена, что Микаэль живет где-то глубоко в голове Линкольна. И из-за статьи в новостях я уверена, что Микаэль был там первым.

Я поворачиваюсь на бок, не поднимая головы, и снова набираю имя Линкольна. Его фотография всплывает, когда я смотрю на его поверхностный профиль в Инстаграм.

Он такой великолепный, такой собранный, его кожа такая гладкая. У него такой узкий подбородок, одежда облегает тело. Он одет во все черное, как всегда. У него мягкая бледно-белая кожа, как у призрака, как будто он едва существует, и тот, кто сделал это фото, уловил те самые его черты. Неземной образ совершенства.

Даже сейчас мне кажется, что он смотрит прямо на меня сквозь свои толстые очки. Мурашки покрывают мою кожу, когда мои соски твердеют под тканью платья.

Он всегда наблюдает...

Я ложусь на спину на траву, и хотя на мне плащ, под платьем меня прикрывает только тонкая полоска трусиков. Я раздвигаю ноги так, словно от этого зависит моя жизнь.

Черт возьми... Я упускаю что-то настолько очевидное. Что-то прямо передо мной. Я снова скучаю по нему, замучена, жду его звонка, когда кажется, что он откровенно игнорирует меня.

Я хватаю телефон и выбираю контакт Тень, и постукиваю ногтями по экрану.

Саммер: Я покончила с тобой. Выбери кого-нибудь другого, чтобы помучить.

Я швыряю телефон, не ожидая ответа. Хуже всего то, что я даже не расстроена и не напугана тем, на что способен этот парень. Я в ярости от того, что он затеял эти телефонные игры — будто мы и вправду встречаемся, и я не уверена, должна ли играть в недотрогу или дать ему понять, что заинтересована.