— Давай, детка, — я мрачно смеюсь. — Расскажи миру, кто я такой, они ничего с этим не сделают. Они заставят тебя замолчать прежде, чем ты сможешь уехать из города. Все хотят, чтобы это произошло, твоя смерть значит для них все. Таков наш путь, Саммер. Мы можем поиграть в кошки-мышки, если хочешь. В глубине души я хочу, чтобы ты убежала от меня. Я хочу увидеть, насколько влажная твоя киска, прежде чем я убью тебя.

Я прерываю связь прежде, чем она успевает ответить, кипящий гнев захлестывает меня.

Мой гнев чувствует себя как дома. Он подпитывает меня, дает мне цель, дает мне надежду. Это восторг, особенно когда я думаю о Саммер в ее обтягивающих нарядах и ее непристойном поведении…

Я иду в ванную и плещу холодной водой на лицо, проводя рукой по подбородку. Я рассматриваю свое взрослое лицо — идеальные черты, которые достались мне от матери.

По стандартам общества, я привлекателен. Обществу нравятся красивые люди: они наслаждаются теми, кого считают привлекательными. Но если бы общество знало, что творится у меня в голове, мой мозг был бы препарирован.

Я хочу убить каждую блондинку, которую встречаю. У каждого, кто хотя бы отдаленно напоминает мне мою мать, я хочу заставить их глаза налиться кровью. Но благодаря Линкольну мы, кажется, прекрасно вписываемся в общество.

Очки Линкольна в футляре у раковины — последнее место, где он стоял до того, как я занял его место. Я надеваю их и смотрю на расплывчатое лицо в разбитом зеркале. Искаженные глаза, перекошенный рот, призрачная двойная тень позади меня. Таким я видел себя, когда Линкольн был у власти. Отражение того, кто я есть на самом деле.

Монстр с затененным лицом...

Лицо в тени.

Это взрослая версия меня, как будто Линкольна никогда не существовало.

Топот и крики наверху продолжаются. Я снимаю очки и одеваюсь. Мне нужно поговорить с Ксандером. Он единственный человек, который знает обо мне. Он наблюдал, как я преображаюсь, когда мы были детьми, и он наблюдал, как я теряю себя.

Но он заботился обо мне, даже если не хочет в этом признаваться. Он был первым человеком, которому на самом деле было не наплевать, даже если в то время я не знал, как ответить взаимностью. Убить его казалось проще, чем признать, что мне вроде как нравилось тусоваться с ним.

И он уже знает, что я вернулся, хотя Люси знает об этом уже несколько недель.

Я слышу мрачный, гнусный смех, который эхом разносится по комнате, завладевая всеми моими чувствами, заставляя меня дергать себя за волосы, пытаясь остановить его. Волосы у меня на шее встают дыбом.

Это смех бога. И он безумен, его ненависть почти отражает мою собственную. Я закрываю глаза, а когда открываю их, на зеркале написано сообщение.

Убей ее. Убей ее. Убей ее.

Другой голос, другое присутствие.

Я скриплю зубами. Линкольн не умер, просто ослаб. Отчаянно хочу испытать то, что я пока не готов ему дать. Но этот голос — что-то другое. Этот голос не Линкольна. Я его не узнаю.

В моей голове всплывает образ... воспоминание. Он и Саммер трахаются прямо в этом душе, и самодовольное удовлетворение расцветает во мне. Его самодовольное удовлетворение. Моменты, которые он украл у нее. Она смотрит на него с обожанием, взглядом, который она должна дарить только мне.

Я сминаю его очки в руке и швыряю их об стену.

— Пошел ты! — говорю я зеркалу, как будто он смотрит на меня в ответ. — Это моя жизнь. Ты не можешь этого получить. Ты, блядь, больше не существуешь.

Я вскрикиваю и бью кулаком по раковине, затем делаю глубокие вдохи, чтобы успокоиться. Эти драгоценные вдохи я воспринимал как должное.

Мне нужно взять под контроль свой рассудок. Мне нужно взять под контроль свое тело. Мне нужно взять Саммер под контроль, а для этого мне нужно послать ей более сильное послание.

Десять минут спустя я поднимаюсь в главный дом, уже немного придя в себя. Мимо проходит Люси с грудой полотенец в руках, и её глаза загораются при виде меня.

— Микаэль, — говорит она понимающе. — Где девушка?

— Привет, Люси, — отвечаю я, одаривая ее своей дьявольской улыбкой, которую она так любила.

По крайней мере, кто-то рад меня видеть.

— Она скоро вернется, я обещаю.

Она кивает, ее глаза сверкают.

— Она идеально подходит тебе, Микаэль. Не дай ей уйти.

Я кладу руку ей на плечо.

— Я знаю, Люси.

Она продолжает идти, затем останавливается, слегка наклонив голову.

— Ты ведь не собираешься снова уходить, правда?

Я скрещиваю руки на груди и прислоняюсь к одной из больших колонн в передней части дома.

— Ни за что, Люси.

— Хорошо.

Она продолжает, насвистывая, исчезать в темноте.

Когда я вхожу в гостиную, Ксандер сидит в своем кресле с высокой спинкой, а Бьянка на своем обычном месте у его ног. Венди и Гейб сидят вместе, и все они смотрят фильм.

Все, как обычно, меня игнорируют. Единственное исключение — Бьянка, которая морщит нос, когда я вхожу и направляюсь к ним через комнату.

Линкольн редко появляется наверху, всегда предпочитая работать в своей темной подвальной адской дыре. Я, однако, начинаю пристраститься к крепким напиткам и получаю удовольствие от компании других людей после долгих лет одиночества и безмолвного существования. Ходить, говорить и двигаться так, как это присуще только мне.

Кроме того, мне нужно заявить о своем присутствии в этом доме. Сыновья и дочери должны знать, что будет новый Порядок. Тот, в котором ребенок из семьи-основателя больше не будет руководить, как это было последние 275 лет. Все они достаточно скоро поймут, кто я такой.

Аномалия в коде. Исключение. Дитя жертвоприношения, которое вообще не должно существовать, уж тем более — не убивать на месте.

Я святее самого Христа, и их день расплаты близок.

Бьянка хмуро смотрит на меня, когда я прохожу мимо, едва заметный в ее крошечном мире, который вращается вокруг Ксандера. Венди и Гейб тоже едва удостаивают меня взглядом.

Но Ксандер… У Ксандера такой вид, будто он увидел привидение.

Я подхожу к нему, беру напиток из его рук, делаю глоток и усаживаюсь на свое обычное место в кресле напротив него, небрежно закидывая на него ноги.

Хитрая улыбка сползает с меня, когда он смотрит на меня с легкой усмешкой на лице.

Вызов принят.

— Как дела, братишка? — я улыбаюсь.

В комнате становится тихо, они наблюдают за нами двоими, по мере того как напряжение между нами растет. От Ксандера исходит волна гнева, потому что в последний раз, когда я видел его, я предложил ударить его дубинкой, пока он спит.

На этот раз я немного расслабляюсь и поглубже устраиваюсь в кресле с виски Ксандера в руке, которое выпиваю залпом, затем жестом прошу Люси, которая появляется из ниоткуда, принести мне еще.

— Что с ним? — Бьянка спрашивает Ксандера, который игнорирует ее.

Линкольн никогда не противостоит ему подобным образом — всегда миротворец, всегда спокоен, всегда пытается спрятаться у всех на виду.

Но Ксандер должен знать, что я вернулся, хотя я думаю, что он уже знает, судя по напряженному выражению лица и легкому выражению ужаса в глазах.

Ксандер никого не боится, но он боится меня. Я единственный, у кого хуже с головой, чем у него.

Он не сводит с меня своих голубых глаз, его темные волосы падают на лицо. Его крепкие мускулы блестят под татуировками, когда он распускает руки и выключает звук в фильме.

Внешне он не выказывает никакого страха, но знает, что находится в одной комнате с дьяволом.

— Все убирайтесь нахуй! — рявкает он. — Мне нужно поговорить с моим братом.

Медленно все делают движения, чтобы уйти, выглядя смущенными и переводя взгляд, между нами, в то время как я сохраняю холодное и нейтральное выражение лица.

Бьянка проводит рукой по своим темным волосам. Ее губы накрашены ярко-красным, когда она опускается на колени на своем месте под ним, демонстративно не двигаясь.