МИКАЭЛЬ

Дыхание — это действительно ценная вещь, которую часто принимают как должное, простой акт вдоха и выдоха. Он олицетворяет движение, мимолетные моменты самой жизни. Я постоянно сжимаю и разжимаю руку, все еще пытаясь приспособиться к своему телу. Все ещё привыкая к простому акту дыхания. Оно словно кожа, что ещё не вполне стала моей, словно перчатка, которую нужно разнашивать. Моё тело движется теперь иначе, чем в памяти.

Годы украденных моментов, которые постепенно становятся моими.

Он все еще внутри меня, как тусклый сгусток энергии. Как компьютер, который выключен, но все еще подключен к жесткому диску. Я нашел коробку и поместил его в нее, отразив то, что он делал со мной последние несколько лет, взяв только лучшие его черты.

Столкновение, между нами, все еще происходит: мы еще не объединились. То, что я испытываю, еще не слияние, потому что слияние требует принятия с обеих сторон, и, хотя мы, несомненно, сильнее вместе, я еще не принял все его части — только те части, которые служат мне, и чтобы слиться, мы должны принять все изменения.

И он явно не принял меня во всей полноте, учитывая пульсирующую в моем мозгу вспышку гнева.

Однако я чувствую его каждым уголком своего сознания, чужого, чуждого и лишенного души.

Прямо сейчас диссертация требует моего полного внимания, поэтому я сижу за компьютером и работаю. Его мысли становятся моими, каждую психологическую теорию он запомнил, проанализировал и применил на практике. Каждое его переживание размывается в моей душе, как будто я загружаю его. По мере того, как каждая идея оживает во мне, мой разум становится все более связанным с материалом. Каждое новое слово, и кажется, что я изучал его целую вечность. Каждая минута, каждое крошечное воспоминание, независимо от значимости, притупляет его.

Бог, которого я создал, умирает.

Я стискиваю зубы и захлопываю компьютер, откидываюсь на спинку стула и врубаю музыку погромче, пытаясь заглушить ссору Ксандера и Бьянки наверху.

Из моих динамиков гремит хард-метал, потому что я, блядь, терпеть не могу это классическое дерьмо, которое любит Линкольн, и это была последняя группа, которую я послушал перед тем, как отключиться. Тяжелый металл, потому что я не могу позволить Линкольну полностью определять мое взрослое существование.

Я решил, что Бьянка будет первой, кого я убью, когда представится время, поскольку Ксандер, похоже, неспособен контролировать свою женщину. Либо так, либо я заставлю ее замолчать, как сделал с той блондинистой сучкой, которую принял за Саммер.

Ксандер поблагодарит меня... в конце концов.

Я смотрю на свой телефон и сжимаю челюсть, потому что, кажется, я много чего делаю. Прошла неделя с тех пор, как я видел Саммер в своем офисе. И за пределами класса, где она ни разу не взглянула на меня.

Каждый день она разговаривает с этим ублюдком, который весь семестр лапал ее своими грязными лапами после того, как я неоднократно предупреждал ее не приближаться к нему. Она накручивает на палец волосы и делает ему кокетливые жесты, словно провоцируя меня что-то предпринять по этому поводу.

Я писал ей несколько раз, но она не отвечала. И если бы не этот чертов крайний срок сдачи диссертации, я бы заполз к ней в спальню, трахнул ее до бесчувствия и покончил с этой ерундой.

Я понимаю, что раскручиваюсь по спирали — преследую невольную добычу. Я набираю сообщение и провожу руками по волосам.

Тень: Я скучаю по тебе, детка. Прости, если напугал тебя.

Мое сердце разрывается, когда я вижу, что она прочитала это и, кажется, отвечает, только телефон замолкает. Может быть, я был слишком груб с ней на днях, но то, как она уступила мне… Я знаю, ей это понравилось.

Я снова пишу ей сообщение — сердитый фрагмент всплывает на поверхность.

Тень: Молчание — это не вариант, Саммер. Тебе снова хочется учиться на горьком опыте?

Наконец-то приходит ответ.

Саммер: Ты такой лгун. Ты не способен сожалеть. Я никогда не прощу тебя за то, что ты забрал его у меня. Ты — не что иное, как боль.

У меня внутри все переворачивается, когда я размышляю над ее словами. Она не ошибается, но эта боль и гнев сейчас не являются частью меня, позволяя мне представить себе жизнь за пределами моей прошлой травмы. Почему она не может этого понять? Почему она не может понять, что она — конечная часть того, почему я снова цел?

Тень: Я учусь контролировать свои порывы, детка. Я обещаю тебе. Мне нужно увидеть тебя снова.

Еще одна затянувшаяся пауза.

Я набираю ее номер: он звонит три раза, каждый раз усиливая мою растущую ярость. Я выключаю музыку и иду к своей кровати, и она наконец отвечает.

— Микаэль, — резко бросает она. — Почему ты не оставишь меня в покое?

— Потому что я одержим тобой, Саммер! — рявкаю я. — Не пройдет и дня, чтобы я не хотел тебя, или не думал о тебе, или не следил за каждым твоим движением. Ты — единственная причина, по которой я все еще жив. Ты — единственная причина, по которой я хочу жить. Нам суждено было быть вместе, детка, и я уничтожу весь этот город, если не смогу заполучить тебя.

— Ты хочешь убить меня! — кричит она. — А я больше не хочу умирать.

Ее голос звучит так отчуждённо, словно её от меня отдалили на самое далёкое расстояние.

— Эти мысли — те, которые ты внедрил в меня. Ты разрушил мой разум, Микаэль, и ты собираешься разрушить мое тело, но я не отдам тебе свою душу.

Я хватаю лезвие, которое держу в кармане, и сжимаю его до тех пор, пока из раны не выступает кровь. Напоминая мне, что дыхание — не единственный символ жизни: кровь олицетворяет жизнь в такой же степени, как и смерть.

— Твой отец знал, кем я был, когда привел меня в твой дом, — говорю я ей. — Он знал, как я отреагирую на тебя, и все равно подвел меня к тебе. Он отдал тебя мне, красотка, хотел он того или нет. Он преподнес тебя мне на блюдечке с голубой каемочкой. В этом вопросе у тебя нет выбора.

Ее дыхание становится тяжелым, как будто она плачет. Ее сладкий голос, такой нежный и полный отчаяния, почти убивает меня. Я ненавижу, когда она плачет, а раньше она так часто хныкала во сне. Я был тем, кто вытирал эти слезы.

Я.

— Линкольн действительно умер? — бормочет она.

Моя челюсть сжимается, и я хватаю одеяло, скручивая его в руках.

— Его никогда не было. Вся любовь, что ты испытываешь, — предназначена мне. Влюбиться в Линкольна — всё равно что влюбиться в машину. Разве не было ощущения, что тебя трахает кто-то, кто тебя не любит? Любой твой оргазм дал тебе я, детка. Каждый чёртов раз.

Она судорожно втягивает воздух.

— Он не может просто исчезнуть. Альтера нельзя убить. Он называл себя богом. Он сильнее тебя.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, мое терпение иссякает из-за ее непонимания.

— Бог, демон, ангел... древний дух. Я не оспариваю, что он не был таким. Но знаешь, кем он не был, детка?

Тишина.

— Гребаным человеком, — шиплю я. — Он был запрограммирован моей детской версией, которая поняла, что жить без заботы стало проще. Мое подсознание создало лучшую версию меня, и теперь... теперь я постепенно становлюсь им. Я краду все, что он когда-либо делал, все те его черты, которые мне подходят, потому что все они изначально были моими. Мы, блядь, один человек, так что прекрати называть его кем-то другим. Я твой бог, детка. Я — все, что тебе когда-либо понадобится, если ты просто сможешь довериться мне.

Она всхлипывает.

— Микаэль, я ухожу.

Мое дыхание становится тяжелым, и я провожу рукой по затылку.

— Что?

— Не пытайся следить за мной и не связывайся с моей семьей или Дэни. Я сказала им, что больше не могу здесь находиться, потому что это напоминает мне о моем отце. Я уезжаю, как только смогу. Если ты подойдешь ко мне или когда-нибудь снова свяжешься со мной, я убегу далеко-далеко и расскажу всему миру, что здесь происходит. Я не лгу об этом. Ты очень болен, и этот мир был лучше, когда ты был взаперти.