Полиция не ухватилась за ниточку, по которой Кайли мертва. Она пропала несколько недель назад, и все отказались от попыток найти ее.

Лёгкий поток воздуха ласкает мои голые ноги, и я резко оборачиваюсь, но вокруг не видно ни одного окна.

Острая боль пронзает мой живот, и я обхватываю руками свою покалывающуюся плоть, думая о том, что, должно быть, было очень интимным моментом между ними троими.

— Я живу в этом подвале столько, сколько себя помню, — говорит Линкольн, прерывая ход моих мыслей, поскольку он перемещается и нависает над своим столом, возясь с мышью на своем компьютере, как будто он был здесь всю ночь, беспокоясь о своих исследованиях.

Повсюду разбросаны бумаги, как будто он недавно был в глубокой задумчивости, а из динамиков на потолке играет тихая музыка.

Музыка вне времени. Классические струнные и фортепиано.

Он прекрасный и мягкий.

Он прятался здесь, а не веселился со всеми остальными. Это не должно меня удивлять, учитывая, как усердно он работает каждый божий день. Его одержимость своей работой соперничает с его одержимостью мной.

По крайней мере, я думаю, что он одержим мной...

Я подхожу к его комоду и осматриваюсь. Его личных вещей минимум — ни безделушек, ни фотографий, ничего, что указывало бы на здоровое детство.

— Это была твоя спальня? — спрашиваю я его.

Его теплые руки пугают меня, когда он обхватывает ими мой живот.

— С тех пор, как доктор Гарсия усыновила меня. Но я мало что помню о чем-либо до этого. Здесь начались мои воспоминания.

— Ты считаешь ее своей матерью?

Она приютила его, заботилась о нем, даже усыновила, но я не ощущаю от нее материнской теплоты.

— Нет. Я никого не считаю своей матерью. Не в том смысле, в каком ты думаешь.

Я поднимаю на него глаза и моргаю.

— Даже свою настоящую мать?

Он качает головой.

— Нет. Не совсем.

Я пытаюсь найти хоть какой-нибудь намек на эмоции в его глазах, вспоминая, что сказал Ксандер, и не настаиваю на этой теме.

Вместо этого я фыркаю.

— И доктор Гарсия поселила тебя здесь, в подвале без окон? Не то чтобы наверху было мало спален. Этот дом достаточно большой, чтобы иметь по крайней мере шесть спален.

Он смотрит на меня сверху вниз, а я наблюдаю и изучаю каждое его движение, осознаю каждое его действие. Он кладет руки мне на бедра и ведет меня спиной к кровати. Ободряюще сжимая меня, он мягко толкает меня на мягкие простыни.

— Она усыновила меня, — говорит он. — Она не моя мать, и я подозреваю, что в то время она хотела, чтобы Микаэль был подальше от Ксандера.

Микаэль. Он говорит о нем так, как будто он настоящий, как будто он кто-то совершенно другой. И он был здесь первым...

Я смотрю на него снизу вверх, взгляд, которым он одаривает меня прямо сейчас, хищный.

— А как насчет тебя? — спрашиваю я. — Почему ты все еще здесь?

Я ложусь на мягкую постель, приподнимаясь на локтях, открывая колени для него. Он опускается передо мной.

Это проверка, поддразнивание, и я надеюсь, что он клюнет.

На столе у него за спиной мерцает свеча. Этот небольшой сквозняк, который я продолжаю замечать, наводит меня на подозрение, что в этом подвале где-то есть черный выход.

— Я предпочитаю одиночество, — говорит он мне, не поднимая глаз, уделяя все внимание моим ногам, которые я медленно обвиваю вокруг него.

— Но ты никогда не бываешь по-настоящему один, не так ли?

Легким движением он снимает мои каблуки и кладет их рядом. Его глаза встречаются с моими, когда его рука путешествует вверх по моей икре. Мое отражение видно в его очках. Блеск моих седых волос выделяется на фоне темноты этой комнаты, этого дома, и темных глаз, наблюдающих за мной.

— Почему Ксандер так сильно меня ненавидит? — спрашиваю я, хотя…

Думаю, причина глубже, чем я когда-либо могла себе представить. Его бабушка и мои бабушка с дедушкой были запечатлены вместе в этом самом доме.

— Ты представляешь угрозу его лидерству и наследству, — говорит он, переводя взгляд на мое платье и мягко раздвигая мои колени, чтобы получить доступ к тому, что внутри.

Я откидываюсь назад, опираясь на локти, морщась, когда его пальцы касаются отметины.

— И как именно я угрожаю его наследству?

Наконец, он поднимает глаза, чтобы встретиться с моими. Его бледная кожа и темные волосы подчеркиваются в мягком свете, но я не узнаю человека, который смотрит на меня в ответ.

— Просто существуя, Саммер. Технически, ты та, кто должен вести нас — это твое право по рождению.

Я обвиваю лодыжками его талию и притягиваю ближе.

— Значит, это все правда? Ты часть Ордена Теней... Тайного общества, которое убивает людей?

Он моргает, и это мерцание появляется в его радужках.

— Да. Хотя я всего лишь часть этого формально: я не часть линии крови. Они сохранили мне жизнь, потому что я аномалия, и, как правило, они обычные люди, которым не нравится мысль о причинении вреда ребенку. Это никогда не было частью Кодекса.

Кодекс...

Мое дыхание становится глубже, и он проводит рукой вверх-вниз по моему бедру, словно осматривая меня, и стягивает трусики прямо с моих ног.

— Ксандер в довольно затруднительном положении.

Я извиваюсь, когда его пальцы щекочут мою нежную кожу.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я.

Его губы щекочут мое бедро, когда он запечатлевает поцелуй у меня между ног, и я дрожу.

— Если Микаэль убьет тебя, то это будет означать, что Ксандеру не нужно беспокоиться о тебе. Но если он убьет тебя, то это также означает, что Микаэля выпустят на свободу, и Ксандер, вероятно, тоже окажется мертв.

Я вцепляюсь в простыни так сильно, что чуть не обламываю ногти. Его язык касается моего клитора, и я почти кричу.

— Линкольн!

Мои руки вцепляются в одеяло, но он игнорирует меня. Он только по-змеиному улыбается, поддразнивая меня своим языком и опуская глаза.

Что-то в нем изменилось… Что-то изменилось. Присутствует кто-то еще… Я могу чувствовать его, ощущать его в своей душе.

Линкольн поднимает свои мерцающие глаза на меня, пока я извиваюсь под ним.

— Ты хочешь, чтобы я убил тебя, Саммер? — тихо спрашивает он, ужасающее мерцание почти ослепляет. — Мед, льющийся из твоей киски, на вкус такой, будто ты хочешь, чтобы я убил тебя.

Тьма заполняет меня изнутри, словно звездный свет, падающий в пустоту, когда я наблюдаю, как он меняется передо мной. Эти сияющие звездами глаза завораживают меня.

— Я не хочу, чтобы ты убивал кого-нибудь еще, — шепчу я, изо всех сил хватая его за волосы.

Его тело напрягается. В глазах рябит, как в сумерках, это потустороннее изменение, когда он превращается в хладнокровного убийцу. По крайней мере, я думаю, что он убийца: эта его версия сбивает меня с толку.

Микаэль близко. Как будто он здесь, наблюдает, но не тот, кто контролирует ситуацию. И не похоже, что Линкольн тоже все контролирует.

Линкольн продолжает ласкать меня своим языком, приближая меня ближе... ближе... ближе. Я впиваюсь ногтями в его кожу головы, когда мой оргазм начинает нарастать, и я забываю обо всем. Я поднимаюсь и выгибаю спину, издавая стон, исходящий от этого.

Еще. Я хочу большего. Этого было недостаточно.

— Линкольн, — выдыхаю я.

Он делает паузу, приподнимая брови, и днища его очков дразнят мой клитор. Его зрачки так расширены, что почти закрывают глаза.

— Да, Саммер?

Слова Ксандера врезаются в меня, как будто они не имели значения, а теперь имеют.

Я до сих пор не знаю, что за человек скрывается за этими очками и на что способен Линкольн, но это был всплеск эмоций глубоко в его душе. И я не могу примириться с двуличием моих собственных мыслей. Я разрываюсь между тем, действительно ли я хочу его, или он вызвал это желание во мне.

— То, что сказал Ксандер, правда? Что ты ничего не чувствуешь?

Его глаза погружаются в вечную тьму, лицо становится каменно-холодным.