— Это правда. Я изучаю чувства, эмоции и поступки людей из-за них. Я понимаю их так близко, но нет, на самом деле я их не чувствую.

Люди. Он произносит это слово так, словно он не один из нас.

Я глубоко вздыхаю, когда музыка переходит на мягкую виолончель. Нежная мелодия завладевает всем моим сознанием, прежде чем я снова сосредотачиваюсь.

— Ты заставил меня сделать с собой то, чего я никогда бы не сделала сама. Я сама засунула эту палку так глубоко, что целый час истекала кровью.

Его глаза вспыхивают — не как у психопата, а с чистым удовлетворением.

— Ты принадлежишь нам, Саммер. Мы владели твоим разумом и душой с тех пор, как ты была молода... С первого дня, когда мы узнали о твоем существовании.

Я рычу на него:

— Тогда, где он? Если он так вовлечен во все это, почему Микаэль так много прячется? — я заглядываю глубоко в его глаза. — Выйди и поиграй со мной, Микаэль. Потому что, очевидно, у Линкольна нет чувств.

Вспышка раздражения мелькает в глазах Линкольна, он встает и широкими шагами направляется к своему столу, оставляя меня равнодушной.

— Будь осторожна со своими желаниями, детка, — говорит он, садясь на свой стул. — Я не могу контролировать Микаэля. Если его сейчас здесь нет, то это потому, что он решил этого не делать.

Я скрещиваю руки на груди и вытягиваю ноги, переводя дыхание, когда новая волна наркотика накатывает на меня из-за внезапной смены тона в комнате. Я откидываю голову на спинку кровати.

— Ты, наверное, самый непонятный человек, которого я когда-либо встречала.

— Это потому, что я на самом деле не человек. Не в том смысле, в каком ты это понимаешь.

Я на мгновение поднимаю голову.

— Что ты имеешь в виду? Тогда кто ты, кроме робота?

Он выдвигает ящик стола, достает пузырек с таблетками и осматривает их.

— Это очень... просторечное определение меня, — он с силой задвигает ящик, засовывает таблетки в карман и срывает с себя рубашку.

Я не могу отвести от него глаз, когда он идет ко мне. Его мускулистый пресс, мягкие линии торса, растрепанные волосы, вьющиеся надо лбом. Совершенство, которым является этот человек, неземное.

Он бог. Он гребаный бог, вот кто он.

Он останавливается рядом с кроватью, кладет таблетки на стол, садится и снимает брюки и боксеры.

— Ученые описали бы меня как привратника системы, ядра, смотрителя. Некоторые могли бы даже назвать меня демоном. Я фрагмент: Я — все фрагменты вместе взятые. Я — нечто такое, с чем ученые никогда не сталкивались, вот почему доктор Гарсия проявила ко мне такой интерес, когда я формировался. Я — все, что составляет этот разум. Я нестареющий, неподвластный времени и могущественный. Микаэль превратил меня в тот самый образ, которого он боится больше всего.

— Лицо в тени, — шепчу я, уставившись на странную тень на стене рядом со мной.

Прохладный сквозняк ударяет мне в лицо, и мое сердцебиение учащается.

Он убил ту девушку… Я в постели с монстром.

Затем он снимает очки и кладет их на прикроватный столик.

— Да, я полагаю, что я Лицо в тени в самом рудиментарном смысле, но Лицо в тени — это не человек: он сущность. Но мне не хватает одного очень важного элемента. Одной важной изначальной части того, что значит быть человеком.

— Что это? — я спрашиваю его.

Он садится рядом со мной и помогает мне снять платье, и его тело подобно расплавленной лаве, и я ценю то, что нахожусь рядом с ним.

— Мне не хватает настоящих эмоций.

Он расстегивает застежку моего лифчика и помогает мне стянуть его с плеча, пока я опускаю голову, наслаждаясь звуком его голоса. Его тело окутывает меня, как теплое одеяло.

Мои соски твердеют, когда он протягивает руку и обхватывает один. Его тело такое мягкое и надежное.

— Я — все, чем Микаэль не является, и все, чем он не смог стать из-за своей травмы.

— И в чем конкретно заключалась его травма? — я осмеливаюсь спросить его.

Его губы встречаются с моим затылком.

— Твой отец разорвал его мать на части у него на глазах, когда ему было три.

И вот оно...

Мое сердце трепещет, когда я слышу, как он говорит это так беспечно. Травма Микаэля... его травма.

— Той ночью Микаэль превратился в монстра, которым он и является. У него не было другого выбора.

Он протягивает руку, достает пузырек с таблетками и протягивает его мне. Я хмурюсь, рассматривая его, и вижу надпись "Флуоксетин (Прозак)", прописанный доктором Гарсией.

— Ты принимаешь антидепрессанты? — спрашиваю его.

— Это действительно глупо, учитывая, что у меня нет чувств. Но это единственное, что по-настоящему подавляет его. Это единственное, что помогло избавиться от него.

Мои губы приоткрываются при этих словах "Избавиться от него"

Эта девушка мертва... Один из них убил ее. И я все еще не уверена, что это был Микаэль.

Я смотрю на бутылочку, рецепт датирован недельной давностью. Она полна.

— Но ты ведь не пьешь их, не так ли?

Его губы дразнят мою щеку.

— Я перестал принимать их пару недель назад.

Я выдыхаю.

— Что? Зачем ты это сделал, Линкольн?

Он поднимает руку к моему сердцу.

— Потому что, когда я с тобой, то могу испытывать эмоции так, как не испытывал раньше. Впервые за все время своего существования я испытал эмоции, даже если это его эмоции. Я хочу большего.… Это делает меня сильнее, как будто я непобедим... Как будто я настоящий. Если это значит позволить ему снова испытать, каково это — быть человеком, я никогда не откажусь от этого. Даже если это убьет меня.

Это я его убиваю.

Теперь мое сердце бешено колотится.

— И ты не можешь его контролировать?

Я была свидетелем присутствия Макаэля: я испытала на себе его влияние, и Линкольн только что сказал об этом.

Его опасность и тьма.

Я слишком хорошо знаю, что он не поддается контролю. В какой-то момент придется принять, что Микаэль на самом деле никогда не уходил. Возможно, он решил держаться подальше, потому что общество больше не хотело его. Все отказались от него, включая женщину, которая его вырастила, и в этом есть что-то поэтически печальное. В конце концов, когда-то он был невинным ребенком, потерявшим мать. Он не был рожден таким.

Линкольн выключает прикроватную лампу, затем опускает руку на мой живот и притягивает меня ближе. Странно думать о Микаэле и Линкольне по отдельности. Как будто эта травмирующая история не произошла и с Линкольном.

Я поворачиваюсь в темноте и располагаюсь на нем сверху, и ему не требуется никаких усилий, чтобы войти в меня.

— Саммер, черт возьми, — шепчет он, когда моя киска сжимаются вокруг него.

Я хочу показать ему, что он не одинок. Показать ему его травму, даже если он этого не признает, не обязательно определяет его личность. Я хочу выебать из него весь свет.

Я сжимаю и разжимаю пальцы, наши конечности сплетаются, как будто мы одно целое. Я склоняюсь над ним, его рот находит крошечную мышцу над моей ключицей, и его зубы задевают мою кожу. Я не могу видеть его глаза прямо сейчас, но знаю, что они были бы похожи на вихрь. Даже если бы он хотел убить меня прямо сейчас, я трахаю его так сильно, что не даю ему шанса.

В конце концов, его зубы делают больше, чем просто задевают. Он прикусывает, и я вскрикиваю, когда мы оба достигаем оргазма. Я скатываюсь с него, запыхавшаяся и довольная.

Он на мгновение замолкает, как будто обдумывает мой предыдущий вопрос, может ли он контролировать Микаэля. Но не заканчивает прикасаться ко мне.

— Из всего, кем я являюсь для этого тела, ты знаешь, кто я в первую очередь?

Я полностью поворачиваюсь к нему лицом, мои глаза расширяются в предвкушении, когда наше дыхание смешивается. Комната мягко освещена мерцающим светом все еще горящей свечи.

— Кто? — шепчу я как раз в тот момент, когда легкое дуновение воздуха задувает свечу, оставляя нас окутанными темнотой.