Райнора.

Он стоял рядом с телегой, держась одной рукой за борт, и смотрел на меня с кривой, явно насмешливой улыбкой, склонив голову набок в жесте, который так и кричал о его самодовольстве и полном отсутствии раскаяния.

Я сощурилась, буркнув сквозь стиснутые зубы достаточно громко, чтобы он услышал, но не настолько, чтобы привлечь внимание всей улицы:

— Хамло великовозрастное. Неотёсанное, бесцеремонное хамло!

Он хохотнул открыто и весело, совершенно не смущаясь этой характеристики, и под удивлёнными, немного шокированными взглядами Мары и Элис, которые явно не ожидали увидеть такое панибратское обращение с их госпожой, театрально поклонился с преувеличенной галантностью:

— Всё исключительно для вас, уважаемая леди. Всё ради вашего комфорта и удобства.

Потом выпрямился, и выражение лица изменилось — стало серьёзнее, сосредоточеннее, без следа прежнего веселья. Он поманил меня к себе указательным пальцем.

Я нахмурилась недовольно, но всё же повиновалась, наклонившись к краю телеги и присев на корточки, чтобы оказаться примерно на уровне его лица:

— Что ещё тебе?

Райнор шагнул ещё ближе, его голос понизился до почти шёпота, чтобы только я могла расслышать слова:

— Будь предельно осторожна на обратном пути. Дорога ночью опасна — разбойники, дикие звери, всякая нечисть. Мы с Бель постараемся разобраться со своими делами как можно быстрее и приехать раньше назначенного срока, но я не могу обещать, что это получится. Может быть раньше, может немного позже, в зависимости от обстоятельств.

Он достал из кармана сложенный вчетверо листок бумаги, пока я сидела и смотрела на него прифигев ещё на слове «нечисть», и протянул мне, одновременно сжимая мою ладонь своей рукой — большой и огрубевшей от работы:

— Здесь наш адрес и адрес купчихи, у которой работает Бель, если вдруг никого не окажется дома. Сохрани его или, ещё лучше, запомни. Если что-то случится — если возникнут серьёзные проблемы, опасность, угроза, что-то непредвиденное, — немедленно приезжай к нам или отправляй гонца. Не стесняйся. Не думай, что беспокоишь нас по пустякам. Мы поможем, чем сможем, всегда. Понятно?

— Ты сказал — «нечисть»? — только и смогла проблеять я, но наткнулась на его сощуренный и строгий взгляд.

Судорожно выдохнула, матеря этот мир всеми словами, и спрятала бумажку внутрь ридикюля. Усмехнулась, пытаясь разрядить свой пробирающий до костей ужас при слове «нечисть». Он же пошутил? Может у них так… кошек называют?

— Перестраховщик. Пессимист и перестраховщик. Фу таким быть!

Райнор пожал плечами, даже не отрицая обвинения:

— Пусть так. Я предпочитаю перестраховаться и спать спокойно, чем недооценить риски и потом кусать локти от досады и вины.

И снова потрепал меня по макушке в том милом, почти братском жесте, который начинал становиться… привычным.

Внутри разлилось тепло немного вытесняя страх, и я вдруг подумала о том, как странна судьба. Несколько часов назад я даже не подозревала о существовании этого человека, а теперь он казался кем-то близким и важным. Союзником, на которого можно положиться. Почти что другом, несмотря на короткое знакомство.

Он отступил на шаг назад, хлопнул ладонью по деревянному борту телеги, производя гулкий звук, и громко крикнул Пирту, уже забравшемуся на козлы:

— Трогай! Дорога не ждёт, а удача не бесконечна!

Затем его взгляд вернулся ко мне, и голос снова понизился, стал мягче, почти нежным:

— Береги себя, мелочь.

Я открыла рот, чтобы возмутиться этим новым прозвищем, но не успела произнести ни слова, потому что Пирт уже взмахнул вожжами, лошадь рванула с места, и телега покатилась вперёд, покачиваясь на неровной брусчатке.

Едва успела ухватиться за борт, чтобы не упасть, обернулась напоследок через плечо и увидела Райнора, стоящего у входа в таверну и махающего мне рукой на прощание.

Помахала в ответ, стараясь вложить в этот простой жест всю благодарность и надежду, которые переполняли меня, и через мгновение повозка свернула за угол, и мужчина исчез из виду, растворившись в вечерней городской суете.

Устроилась поудобнее среди мешков с покупками, подтянув колени к груди и укрывшись тёплым шерстяным пледом, которым щедро поделилась со мной Мара. Прислонилась спиной к борту телеги и подняла взгляд на небо, где звёзды постепенно проступали всё ярче и ярче на потемневшем бархате ночи, образуя незнакомые созвездия.

Дорога обратно была долгой, изнурительной, полной бесконечной тряски, от которой через час уже начало подташнивать, а голова гудела от усталости.

Первую половину пути мы ехали молча, каждый погружённый в свои мысли, переваривая события насыщенного дня. Мара задремала, уютно устроившись у меня на плече и тихо посапывая. Элис свернулась калачиком в углу кузова, укутавшись в плед с головой, и судя по ровному дыханию, тоже спала.

Я не могла уснуть, несмотря на усталость, которая тяжёлым грузом давила на веки, на плечи, на всё тело.

В голове крутился непрерывный водоворот мыслей, планов, расчётов, страхов.

Постоялый двор, строительство, финансирование, найм персонала, закупка. Реклама и безопасность.

Двадцать тысяч златых. Всего один месяц сроку.

Приют и дети.

Аника. Моя маленькая, драгоценная Аника, которую я оставила дома с Фанией и которую отчаянно хотелось прижать к груди, убедиться, что с ней всё в порядке.

Райнор с Бель, попаданцы, как и я. Люди, на которых, возможно, можно положиться.

Отряд на моих землях.

И… Кайлас.

Всё это перемешивалось в голове в один запутанный клубок, который невозможно было распутать, разложить по полочкам и систематизировать.

Иногда Пирт окликал меня с козел, не оборачиваясь, просто спрашивая через плечо:

— Госпожа, всё в порядке? Не замёрзли? Может, остановимся ненадолго, отдохнём?

И я каждый раз отвечала одно и то же:

— Всё хорошо, Пирт, не волнуйтесь. Продолжайте ехать. Чем быстрее доберёмся домой, тем лучше.

И мы продолжали путь.

Тяжелый, как свинец, воздух ночного леса обволакивал нас. Уже было после полуночи, как обозначил мне время Пирт, когда телега свернула на узкую часть тракта, где вековые деревья с обеих сторон сплели свои кроны в плотный, непроницаемый свод. Я сонно посматривала на скользящий мимо нас пейзаж из-под парусины. Это был склеп для света: лунные лучи пробивались лишь изредка, распадаясь на мерцающие серебряные осколки.

Атмосфера была душной и тревожной. Лес безмолвствовал. Это была не естественная ночная тишина, а утробное беззвучие, из которого были изгнаны даже привычные звуки: ни совиного уханья, ни возни лесной живности, ни скрипа ветвей. Только осязаемая тишина, которую с трудом прорезали лишь мерный стук копыт и скрип колес нашей телеги.

И вот, из этой плотной черноты, совершенно неожиданно — ни шороха, ни предупреждения тому не было, — на обочине возникла Фигура.

Она была высокой, застывшей, будто вытесанной из темноты и обёрнутой в плащ с капюшоном. Неподвижная, как монумент или столб, не подававшая ни единого признака жизни, если бы не два огонька. Два тусклых, блестящих уголька, отражающих лунный свет из-под края капюшона.

Пирт со странной резкостью дёрнул вожжи, напугав нас, и лошадь встала на дыбы с жалобным ржанием. Я едва удержалась, чтобы не слететь за борт. Голос мужчины был напряженным и словно… испуганным, как надтреснутый камень, — он зашипел через плечо, не отрывая взгляда от фигуры:

— Пригнитесь! Немедленно! Всем вжаться под брезент! Ни звука! Ни единого шевеления! Живо!

Мара вздрогнула, выскочив из сонного оцепенения еще в момент торможения, её глаза, расширенные от внезапного ужаса, метались по сторонам. Элис тоже распахнула веки, и я видела, как неприкрытый ужас разливается по её и без того бледной коже.

А я? Я поступила как все тупые персонажи из ужастиков, которые идут в подвал, откуда доносятся неясные звуки, или открывают дверь, за которой точно кто-то есть. Пирт приказал не смотреть? Значит, нужно смотреть. Как иначе?