Он усмехнулся горько:

— А потом нашёл Марину, ну, она меня нашла. Вернее, Мисабель, как её здесь зовут. Или просто Бель. Она попала в тело младшей сестры того дворянина, в чьём теле очнулся я. И когда мы встретились… Она приехала из дальней усадьбы в надежде затребовать у меня… у того, кем было это тело до меня — затребовать, чтобы ее освободили от навязанного жениха. И… когда поняли, что мы — это мы… что мы оба здесь, что это не сон, не галлюцинация… — Он покачал головой. — Легче не стало, честно. Мы оба были в ужасе. Но хотя бы стало не так одиноко, никогда не забуду то чувство, когда узнал в совершенно незнакомой с виду девице… свою родную сестричку.

Я слушала, затаив дыхание, в груди все сжималось от сочувствия, от понимания, оттого, что этот человек прошёл через то же самое, через что и я — через шок, отрицание, панику, медленное принятие неизбежного.

— Мы начали адаптироваться, — продолжал Райнор, запрокинув голову и глядя куда-то балки потолка. — Изучали этот мир, его законы, правила, культуру. Старались не выделяться, не привлекать внимания. Бель оказалась умницей — в прошлой жизни она работала кризис-менеджером в крупной компании, разруливала проблемы больших и важных дядек в из компаниях. Здесь эти навыки пригодились, она устроилась помощницей к богатой купчихе — вдове, которая владела несколькими лавками, но совершенно не умела вести дела. Бель за полгода навела порядок в бухгалтерии, оптимизировала работу, увеличила прибыль вдвое. Сейчас купчиха души в ней не чает, платит хорошие деньги, хотя и скудные по сравнению с тем, что Марина имела на Земле.

Райнор улыбнулся с гордостью:

— Она молодец — настоящий профессионал. Выжила бы в любых условиях.

— А ты? — спросила его тихо, понимая, что неспроста он избегает рассказа о себе. — Что ты делал там, на Земле? И чем занимаешься здесь?

Мужчина устало вздохнул, откидываясь спиной к стене:

— Там я был владельцем среднего по меркам отеля в Подмосковье. Ничего шикарного — двадцать номеров, ресторан на первом этаже, конференц-зал, природа, отдельно стоящие 10 домиков. Но это был успешный проект. У меня были постоянные клиенты, хорошие отзывы, планы на расширение. Я любил эту работу, правда… Очень любил. Любил создавать атмосферу, в которой люди чувствуют себя как дома. Любил утверждать меню, обучать персонал, общаться с гостями.

Он провёл рукой по волосам, стягивая резинку и распуская хвост — тёмные пряди рассыпались по плечам, обрамляя лицо:

— Здесь… здесь я работаю в этой гребаной таверне. Хозяин — дальний родственник семьи, в чьё тело я попал. Он взял меня из жалости, дал работу, крышу над головой. Но он… — Райнор стиснул зубы, — он старый хрыч… кхм… консервативен до невозможности, я хотел сказать. Не слушает идей, не хочет ничего менять. Таверна работает так же, как работала двадцать лет назад, проработает также и еще пятьдесят. Грязно, шумно, никакого сервиса, никакого комфорта. Я предлагал ему сто раз — обновить меню, улучшить обслуживание, сделать ремонт, привлечь новых клиентов. Но он каждый раз отмахивается: «Зачем? И так работает. Народ приходит, пьёт, платит. Чего ещё надо?»

Он рассмеялся — коротко, зло:

— И вот я тут стою за стойкой, разливаю пиво пьяным грузчикам и мечтаю о том, чтобы открыть своё заведение. С хорошей едой и приятной атмосферой. Но денег нет и пока не предвидится. Совсем нет. Всё, что зарабатываю, уходит на аренду небольшого домика для меня и Бель, на еду, на одежду, после того как нас выперли из родового поместья. Накопить на бизнес — в условиях этого почти средневековья нереально. Нереально, если у тебя есть, о ком еще заботиться. Я не подвергну опасности сестру, хотя предложения — и серые, и черные — поступали мне не один раз. Но… нет. Семья важнее.

Райнор посмотрел на меня, в его глазах плескалась усталость, разочарование, но и… и надежда тоже, маленькая, робкая. Как будто он еще не до конца сдался. Словно еще верил, что вытянет себя и сестру из болота.

Дааа, по-сравнению с ними — мне повезло куда больше.

— А ты? Расскажи про себя. Кем была там? И как оказалась здесь?

Я задумалась на этот вопрос, подбирая слова. Не собиралась рассказывать всё сходу — про Микэль, про её трагедию, про Анику, которая на самом деле дочь Кайласа. Это было… слишком личным. Слишком болезненным. Слишком опасным, если правда выплывет наружу.

Поэтому я ограничилась коротким пересказом:

— Там я курировала открытия филиалов отелей, до этого управляющей, так что мы с тобой в этом похожи. Судьба явно посмеялась над нами. Ушла с головой в работу после отказа мужа в усыновлении ребёнка. Ничего интересного — отчёты, переговоры, контракты. Но после развода и празднования дня рождения — не повезло сесть не в то такси. Водитель ссорился со своей женой что ли, не справился с управлением. Паденье в ледяную воду было весьма эффектным, пережить бы это еще раз не хотела. Очнулась уже здесь, прямо у детского приюта. В теле баронессы Микэль Верлис, вдовы с пятилетней дочкой.

Я усмехнулась горько:

— Поместье в упадке, денег почти нет, слуг — раз-два и обчёлся, но сейчас уже стало чуть получше. Еще и на моих землях расположился отряд драконорожденных ящериц, которые патрулируют границу и периодически устраивают мне головную боль, — понаблюдала за его в любопытстве поднятыми бровями и уточнила со смешком. — Например, выбивают ногой дверь. А сегодня еще и узнала, что мне нужно заплатить королевский налог — двадцать тысяч златых — через месяц. У меня есть восемнадцать. Этот мир не перестает подкидывать испытаний, теперь ломаю голову, где взять оставшиеся две.

Райнор присвистнул, выпучив глаза:

— Двадцать тысяч⁈ Это же… это же целое состояние!

— Дело говоришь, значит не мне одной так «показалось», — кивнула я мрачно. — А ещё я временно назначена управляющей приюта на моих землях, потому что прежняя управляющая воровала бюджет. И мне нужно разобраться, что там вообще происходит, почему дети голодают, а деньги исчезли.

Я откинулась головой назад, уставившись в потолок:

— В общем, жизнь удалась. Вполне возможно, что это все же чистилище. Надеюсь, впереди нас ждет всё-таки рай.

Райнор вдруг рассмеялся — искренне, громко и заразительно, и я невольно улыбнулась, снова посмотрев на него.

Почему-то так тепло стало.

— Да уж, — проговорил он, утирая выступившие слёзы. — Судьба у нас всех… как бы помягче выразиться… Хреновая.

— Я бы сказала пожёстче, — согласилась я, и мы синхронно рассмеялись, разряжая напряжение, копившееся всё это время.

Потом наступила тишина — не неловкая, а скорее… задумчивая. Мы сидели, каждый погружённый в свои мысли, и я вдруг подумала: а ведь это первый раз с тех пор, как я попала сюда, когда я могу просто быть собой. Не играть роль баронессы. Не подбирать слова. Не бояться, что меня раскроют, что поймут, что я не та, за кого себя выдаю.

С Райнором я смогла говорить открыто. Потому что он понимал, потому что прошёл через то же самое.

Наконец Райнор заговорил — мягко, но серьёзно, возращая мое внимание к себе:

— Слушай, я тут подумал. Нам нужно держаться вместе.

Он наклонился вперёд, опираясь локтями о колени, и его взгляд — понимающий, полный такого неподдельного участия, что внутри что-то сжалось в тугой узел, — впился в мои глаза, не отпуская, словно пытался заглянуть в самую глубину, туда, куда я не пускала никого с тех пор, как очнулась в этом мире.

— Потому что, — произнёс он тихо, — я понимаю тебя. По-настоящему понимаю. Сам прошёл через это. Через этот ужас первых дней, когда не знаешь, что происходит, почему ты здесь, как выжить. Через это отчаяние, когда понимаешь, что назад дороги нет, что всё, что было до этого — семья, друзья, привычный мир, — всё потеряно навсегда.

Он сделал паузу, и я видела, как напряглись мышцы его челюсти, как в глазах мелькнула боль — старая, глубокая, которую он научился прятать, но явно так и не смог забыть.

— Очень тяжело жить в этом мире одному, — продолжил он все же мягко. — С другой культурой, с другими правилами, с другими людьми — они, в общем-то, хорошие, большинство из них. Но ты всё равно понимаешь каждую секунду, каждую минуту — что ты здесь чужой. Что никто не поймёт, откуда ты, что ты пережил, почему ты думаешь иначе, почему иногда слова вырываются не те, почему ты вздрагиваешь от вещей, которые здесь считаются обыденными, и не удивляешься вещам, которые всех поражают.