Мара кивнула, задумалась, смотря на меня беспомощно, потом покачала головой, и на лице ее отразилась полная растерянность:

— Да… Не совсем, — призналась она испуганно, и голос дрогнул. — То есть я понимаю, что вы заняты, но… что вы хотите именно от меня, бар… гос… Микэль?

Я улыбнулась, стараясь выглядеть ободряюще, и подалась вперед, сложив руки на столе:

— Мара, я предлагаю тебе стать нянечкой для Аники. Официально, с жалованием и всеми полагающимися условиями.

Тишина.

Девушка сидела, раскрыв рот, глядя на меня так, будто я только что объявила, что завтра улетаю на Луну, которой тут не было, или превращаюсь в дракона. Ее глаза округлились до размера блюдец, щеки порозовели, покрылись румянцем, а руки задрожали на коленях. Она часто заморгала, и я увидела, как в глазах ее заблестели слезы.

— Гос… Микэль… — выдохнула она, и голос сорвался. — Вы… Вы серьезно? Это не шутка?

— Абсолютно серьезно, — кивнула я, и улыбка стала шире. — Предлагаю тебе за эту работу сорок серебрушек в месяц, одежда, пропитание, проживание и личные нужды на мне. Оговорю такую сумму — это за безопасность Аники, внеурочную работу — мало ли что может случится, ты войдешь ко мне в круг и всегда будешь рядом. В поместье для тебя будет отдельная комната на втором этаже рядом с нами, а не у столовой внизу, свободное время по вечерам, если не будет экстренных ситуаций. Также не исключаю премии за хорошую работу, а через полгода пересмотрим жалование в сторону увеличения.

Мара молчала.

Она сидела неподвижно, и только слезы текли по щекам — тихо, беззвучно. Потом вдруг вскочила со стула, опрокинув его с грохотом, подбежала и рухнула на колени прямо передо мной у стола, хватаясь за край моего платья. Ну, приехали, здрасьте снова, я ваша тетя!

— Госпожа! Я… Я не знаю, как благодарить! Это… это больше, чем я могла мечтать! Сорок серебрушек! Я… Клянусь, клянусь всеми Богами, я буду самой лучшей нянечкой! Я буду заботиться о юной госпоже, как о родной! Я…

О Боже, дай мне сил!

— Мара! — я резко поднялась, чуть не опрокинув и свое кресло, и схватила девчонку за плечи, заставляя встать, почти силой поднимая. — Что я тебе говорила? Никаких коленопреклонений! Вставай немедленно! У тебя должно быть самоуважение, а не это… да где же гордость то у тебя!

Девушка виновато опустила глаза, но на лице ее теперь сияла радость, такая чистая, такая искренняя, что у меня защемило сердце.

Слезы все еще текли, но она улыбалась, улыбалась так широко, что, казалось, нет счастливее человека в этом странном мире.

— Простите, гос… Микэль. Я просто… Я так счастлива! Я… сорок серебрушек — это же целое состояние! Моя семья… мы сможем…

Голос сорвался, и она закрыла лицо руками, плечи затряслись.

Я обняла ее, неловко похлопывая по спине, чувствуя, как девушка прижимается ко мне и всхлипывает. Боже, что же у них тут творится, если сорок серебрушек — целое состояние? Может, я пока не понимаю валюты и предложила ей от души широкой пол милиончика?..

Да нет, исходила из зарплат других работников. Ладно, разберемся. И вас вылечим, как говорится.

— Все будет хорошо, — прошептала я, поглаживая ее по волосам. — Ты заслужила это. Ты добрая, ответственная, и я вижу, что ты уже любишь Анику. Это главное.

Мара отстранилась, вытирая слезы краем рукава, и попыталась успокоиться, делая глубокие вдохи:

— Спасибо, Микэль. Спасибо вам. Я… я не подведу. Обещаю!

— Я верю тебе, — улыбнулась ей, возвращаясь в кресло. — А сейчас иди и займись Аникой. Она закончила завтракать, и ей нужно чем-то заняться. Мне предстоит достаточно много времени потратить на слуг. Вечером встретимся внизу и обсудим, если будут проблемы или просьбы. И придумай, пожалуйста, чем можно занять ребенка — игры, прогулки, что-то такое.

Мара заверила, что все будет хорошо, что она придумает сотни игр, присела в реверансе — уже более уверенном, с поднятой головой — и буквально вылетела из кабинета, едва касаясь пола ногами, как будто за спиной у нее выросли крылья.

— Вот торопышка, — покачала я головой с улыбкой, глядя ей вслед и слушая, как девичьи шаги затихают в коридоре.

Что-то подсказывало мне, что я не ошиблась в выборе. Интуиция редко меня подводила.

А теперь… Я встала и подошла к шкафу с полками, который занимал всю стену от пола до потолка. Срочно нужны чистые листы и писчие принадлежности. Если тут есть книги учета, которые я вчера нашла, то их чем-то писали, верно? В крайнем случае — выдеру старые листы, где больше места.

Ну, невозможно же!

Я начала упорнор рыться в закрытых полках, открывая дверцы и выдвигая ящики. Старые книги в потертых кожаных обложках, свертки документов, перевязанные выцветшими лентами, запечатанные конверты с пожелтевшими печатями, счета, квитанции, какие-то бумаги на и вовсе незнакомом языке… Ага! Вот они!

На верхней полке, почти под самым потолком этого странного шкафа, обнаружился небольшой деревянный ящичек, резной, с металлическими уголками. Я встала на цыпочки и стянула его вниз, чуть не уронив себе же на голову. Внутри лежали перья — целая дюжина, от тонких до толстых, флакон чернил, запечатанный воском, а под сим творением — стопка желтой, но вполне пригодной бумаги. Рядом коробочка из шершавого материала с песком. На секунду застыла с тупым выражением лица, но потом в памяти со дна постучали — чернила пером пишутся очень жирно, а потому раньше исписанный лист сверху посыпали слоем песка для высыхания. Дааа, дела. Даже что-то типа промокашки нашлось. Маловато, конечно, но мне до завтра хватит.

Я аккуратно достала все это, отнесла к столу и разложила перед собой, освобождая место. Перо было тяжелым, с металлическим наконечником, отполированным до блеска. Не шариковая ручка, конечно, и не гелевая, но лучше, чем гусиное перо, которым, наверное, писали в этом мире тоже. Или как у них тут животина эта зовется

Вздохнула.

Я сковырнула воск с флакона чернил, открыла его — резкий запах ударил в нос, заставив поморщиться. Пробовала в школе как-то, когда бабушка привезла с деревни этот раритет побаловаться. Мда, почерк будет отличным. Ну ничего, зато никто не разберет. Шифр!

Окунула перо в густую черную жидкость, стряхнула излишек и вывела первую строку на листе, стараясь, чтобы буквы получились ровными:

«Список дел на сегодня».

И замерла, глядя на эти слова — не задумалась, как пишу, а теперь смотрела на кракозябры, которые явно не были русским языком, но в мозгу потихоньку складывались в смысл.

О языке то и не подумала.

Таки, судьба мне благоволит.

Вздохнула еще раз. Потому что список этот грозился стать бесконечным. Потому что дел было столько, что хватило бы на месяц, а не на день.

Макнула перо в чернила снова, и принялась писать, выводя пункт за пунктом:

Список рос, и с каждой новой строчкой я чувствовала, как тревога крепнет. Это слишком много. Слишком много для одного человека, слишком много для одного дня, для одной недели.

Но выбора не было.

А за окном море шумело, набегая на берег и отступая, набегая и отступая — вечный ритм, успокаивающий и пугающий одновременно. Солнце, вернее — местное светило, поднималось все выше, заливая кабинет золотым светом, и где-то вдалеке раздавался рык дракона — низкий, утробный, заставляющий волоски на затылке подниматься.

Напоминание о том, что моя новая жизнь была совсем не простой. Что здесь свои правила, свои опасности, свои чудовища.