Но какая разница, откуда она? Она моя истинная. И я позабочусь о ней, даже если мне придется смириться во всеми ее странностями.

— Сейчас мы тебя согреем, — я поднялся с кровати и направился к креслу у камина. — И снимем мокрые тряпки. Тогда тебе станет лучше.

Я осторожно опустил ее в кресло и начал разматывать пледы, но Микэль вдруг ожила и вцепилась в ткани мертвой хваткой:

— Стой! Что ты делаешь⁈

— Снимаю мокрое, — терпеливо объяснил, пытаясь разжать ее пальцы. — Они только сделают хуже…

— Под ними я голая! — зашипела она, прижимая плед к груди и сверкая на меня глазами. — Го-ла-я! Понимаешь? Без одежды! Совсем!

Я замер, переваривая, и пламя лизнуло пах возбуждением.

Голая.

Под этими пледами моя алария совершенно голая.

— Это… хорошо, — выдавил глупое я, стараясь не думать о том, как выглядит ее тело под тканью. Сейчас не время, мрак! Она замерзла, ей нужна помощь, а не похотливый самец, который не может контролировать свои желания! — Мокрая одежда вредна. Лучше… Ммм… Лучше без нее.

— Лучше в сухой одежде! — возразила Микэль, отползая от меня вместе с креслом, скребя ножками по полу. Я только поднял брови на это. — Где ночная рубашка? Где… где вообще какая-нибудь одежда⁈

— Алария, — я попытался взять себя в руки. — Тебе нужно согреться. Для этого надо снять и…

— Да ты просто хочешь меня раздеть! — она обвинила меня, продолжая пятиться. — Вот так сразу! Это… это совращение!

Я выдохнул, считая до десяти и призывая все свое воинское терпение:

— Микэль, я видел тебя голой. И не один раз. Я знаю твоё тело, я ласкал твоё тело. Зачем сейчас эта скромность?

— Это другое! — она вскочила с кресла, все еще сжимая плед, и теперь принялась пятиться к кровати. — Тогда это было… было в контексте! А сейчас ты просто хочешь сорвать с меня покрывало, как… как варвар!

Варвар?

Я усмехнулся, делая к ней шаг:

— Алария, я и есть варвар. Драконорожденный. Мы это выяснили во вторую встречу, как ты меня тогда назвала? Или ты забыла?

— Не подходи! — она взобралась на кровать, укутанная, и теперь отползала на другую сторону. — Я серьезно! У меня есть подушка, и я не боюсь ею пользоваться!

Это было смешно.

Моя истинная, которая позавчера без стеснения отдавалась в мои руки… и не только руки, сейчас убегала от меня по кровати, размахивая подушкой и пытаясь защитить наготу.

— Микэль, — попытался призвать её к разуму. — Ты замерзла. Тебе…

— Мне нужна одежда! — вскрикнула она, продолжая ползти по кровати кругами, как охмелевший краб. — Желательно несколькими слоями! И носки! Мне нужны носки, да!

Я сделал обманный выпад влево, она шарахнулась вправо, и в этот момент дверь в покои снова распахнулась. Несколько моих воинов внесли огромную деревянную лохань, наполненную дымящейся водой с травами. Следом шли еще двое с ведрами горячей воды и один с подносом с бульоном и настоем.

Микэль замерла на кровати в нелепой позе, наполовину упав на подушки, наполовину зависнув на локтях в коконе одеял, не ожидавшая подобного вторжения. Воины остановились, уставившись на эту картину — их генерал стоит у кровати, а барыня ползает по ней с подушкой в руках.

Шагнул к кровати, загораживая Микэль собой от чужих взглядов. Она моя. Только моя. И никто не должен видеть ее в таком виде. Как тяжело без обряда!

— Ставьте лохань у камина, — бросил, складывая руки на груди. — Быстро.

Воины поспешно выполнили приказ, но Микэль попыталась указывать им из-за моей спины:

— Левее! Нет, не туда! Правее немного! Ближе к огню! Так, стоп, стоп, вы опрокинете… а, ладно, пронесло.

Я двинулся вбок, плотнее загораживая ее, а потом и рукой задвинул её макушку обратно, подальше от чужих глаз. Микэль возмущенно пискнула, но я не обратил внимания. Воины закончили расстановку лохани, принесли дрова и сложили их у камина, а после поспешно ретировались, бросая на меня косые, но понимающие взгляды. Поднос поставили на стол.

Дверь закрылась за последним из них, и я смог выдохнуть.

Обернулся к Микэль, сидящей на кровати и смотрящей на меня, насупившись.

— Ты их напугал, — заметила она с укоризной. — Они убежали, словно будто я прокаженная.

— Они убежали, потому что я хотел остаться с тобой наедине, — поправил её, снимая с пояса меч и откладывая его на подоконник. — И потому что я смотрел на них соответственно. Потому что был готов отрезать им головы за то, что они видели тебя в неглиже.

— В неглиже? — она хмыкнула.

Поднял брови.

— Всю жизнь считал, что это означает что-то вроде «недостаточно одетая».

Микэль расхохоталась, потом закашлялась. Я мгновенно оказался рядом, помогая ей сесть ровнее и похлопывая по спине, стараясь приложить не больше сотой доли силы.

— Все, все, дыши, — беспокойно пробормотал. — Спокойно. Глубокий вдох.

Когда кашель утих, алария обессиленно откинулась на подушки. Я воспользовался моментом. Обманным движением обхватил ее за талию, поднял, прижимая к себе, и, не давая опомниться, перенес к лохани.

— Эй! — возмутилась она. — Ты обещал предупредить!

— Не обещал, — с улыбкой возразил, опуская ее на ноги рядом с лоханью и потянув за плед. — Я вообще ничего не обещал, кроме того, что согрею тебя.

— Кайлас, подожди… — Микэль попыталась вцепиться в край, но я был быстрее и сильнее.

Плед упал на пол, обнажив ее тело, и на миг я замер. Она была прекрасна. Даже вся в синяках и ссадинах от падения, даже с мокрыми растрепанными волосами — она была самой красивой женщиной, которую я когда-либо видел. И при этом я не имел ввиду внешность, нет, я не знаю, как это объяснить, но смотря на неё я просто видел «она идеальна».

— Перестань так смотреть, — фыркнула Микэль, скрещивая руки на груди. — Ты меня смущаешь.

— Хорошо, — я шагнул к ней, намереваясь поднять и опустить в лохань, но Микэль вдруг метнулась ко мне, и ее пальцы вонзились мне в бока.

Щекотно!

Она меня щекочет!

Я взревел от неожиданности и попытался увернуться, но она продолжала атаковать, тыкая пальцами мне в ребра, под мышки, везде, где только могла достать. Громкий смех вырвался из меня помимо воли, я не помню, когда последний раз так смеялся.

Микэль хрюкнула, именно хрюкнула, как милая свинка, от собственного смеха и продолжила щекотать, пользуясь моей беззащитностью.

— Прекрати! — попытался я выдавить между приступами смеха. — Алария! Это… это нечестно!

— Все честно на войне и в любви! — провозгласила она странное, продолжая пытку.

Наконец, я поймал ее руки и прижал их к своей груди, уставившись на нее сверху вниз, все еще сотрясаясь от смеха:

— Ты… ты опасная женщина.

— А ты упрямый мужчина, — парировала она. — Который смеется, как… как конь. Сказала же, просто дай мне рубашку и всё!

Я открыл рот, чтобы сказать ей про то, как она смеётся, но Микэль вдруг подняла палец и приставила его к моим губам, заставляя замолчать:

— Ты этого не слышал! — строго заявила она, хмурясь. Отчего-то я сразу понял, что она имеет ввиду своё милое хрюканье. — Никогда! Понял? Это была галлюцинация!

Я улыбнулся, с трудом сдерживая новую волну смеха, и прижал ее ладони к губам:

— Как скажешь, алария. Ничего не произошло.

— Вот и отлично, — она благосклонно покивала и взвизгнула, когда я подхватил ее на руки. — Эй! Предупреждать же надо!

Я поцеловал ее в лоб, потом в щеку, спускаясь к шее:

— Предупреждать? — пробормотал между поцелуями. — Хорошо. Предупреждаю. Я сейчас сниму с тебя белье. И буду целовать каждый сантиметр твоей кожи, который открою.

Микэль вскинула голову, её губы вблизи от моих:

— Это… это нечестное предупреждение, — выдохнула она. — Ты играешь не по правилам.

— А кто сказал, про любовь и войну, мм? — я поставил аларию в лохань, придерживая одной рукой, пока второй потянулся к завязкам ее нижнего белья.

Ткань поддалась, и я принялся стягивать ее, как и обещал, целуя каждый освободившийся участок кожи. Плечо. Ключицу. Грудь. Живот.