Она подписала документы, она передала их Марату, зная, что тот запустил процесс. Она говорила с ним каждый день — потому что больше говорить было не с кем. Эли она не звонила — потерять последнего близкого человека Дана не могла. Просто не могла.

Взяла отпуск, который не брала вот уже два года и лежала на диване, глядя в потолок.

Марат присылал букеты и продукты, посчитав, что она заболела.

Она даже не ставила их в вазу, так и валялись в углу, засыхая и осыпаясь.

Марат предложил, как только завершит все дела, уехать вместе с ним и Ваней.

Она согласилась, не имея сил даже пошевелиться. Даже во сне прислушиваясь к своему телефону и планшету, точно надеялась услышать сообщение, письмо или звонок. Голова знала, что этого не будет, но привычка сохранилась.

В Москве прошел первый серьезный снегопад. Дана наблюдала его из окна квартиры. Одна. Белые хлопья медленно кружились за стеклом, покрывая город мягким, равнодушным покрывалом. А внутри неё по-прежнему оставался только лёд.

— Так нельзя, Данка, — Эли положила прохладную руку на горячий лоб подруги. — Знаю, тебе плохо, ты злишься и обижаешься, ты скучаешь….

— Мне никак, Эли, — перебила Дана. — Мне просто никак.

Девушка кивнула, вздохнув.

— Тоже меня осуждаешь? — ощерилась женщина.

— И не думала, — покачала Эли головой. — Ты совершаешь ошибки, но ты человек.

— Я не…

— Стадия отрицания, — девушка пригубила чай. — Встань, Дана, приведи себя в порядок и займись хоть чем-нибудь полезным! Сделай то, что считаешь нужным. Иди, просто погуляй, Дана.

— Не хочу…. Эли… мне ведь не нужны эти деньги…. Это…

— Дана…. Вам всем больно. И тебе, и тем двоим. А когда людям больно — они срываются на самых близких. На тех, кого любят. Особенно, если дело касается тех, кого любят. Считай, подруга, что и Алексей свой путь прошел — ты его изнасиловала не хуже, чем он тебя. Что у него осталось? Да ничего. Ни гордости, ни уверенности, ни семьи, ни любимой. Ты его в грязь втоптала — неудачник во всем — семью не защитил, отомстить сам не смог, прощения так и не получил. Толя…. Ну ему сейчас тоже не позавидуешь: брат на грани, следить за упырем надо, ты на грани. Он-то все видит, все понимает, а сделать ничего не может. Ты…. Ну тут и говорить нечего. Ты идешь своим путем, тебе это важно. И даже если ошибки совершаешь — это твои ошибки, а не продиктованные кем-то. Но и ответственность твоя, Дана.

Она медленно поднялась, кутаясь в шаль.

— Где упыреныш?

— Улетел на Кипр, — ответила Дана. — Когда вернется — пока не знает. Та же схема…. Спасает активы, что еще остались, переписывая на шлюху…. То есть — меня. Но на этот раз все хуже — у него мало времени. Очень мало. Подробности не знаю — меня больше не просвещают, — она зябко поежилась. — Меня вообще больше в известность не ставят….

— Соберись, — приказала Эли. — Соберись, Дана. Пожалела себя недельку и хватит. Или давай уедем, как велел Толя, или…

Дана поднялась с дивана и пошла в душ — нужно было привести себя в порядок. Уезжать она не планировала. Были и другие дела.

Зачем она вообще сюда приехала? Для чего?

Дана понятия не имела, садясь под раскидистой ивой на скамейку и кутаясь в дорогое пальто. Девушка, смотрящая на нее с надгробного камня была почти живой. Улыбающейся и радостной. Совсем не такой, какой помнила ее Дана.

Женщина вздохнула.

Возможно она пришла сюда только потому, что не могла вот уже долгих шесть лет сходить на другую могилу, за тысячи километров отсюда. Там, где лежал единственный человек, который любил ее без всяких условий. Мама.

Она даже не знала, следить ли за той могилой хоть кто-то, или за шесть лет она полностью поросла травой и бурьяном, покосился ли мраморный памятник или даже упал?

Здесь припорошенный снегом холмик выглядел опрятно. Значит, кто-то присматривает….

Дана тяжело вздохнула и перевела глаза на вторую могилу — более свежую — пожилой, но красивой женщины.

Алина и ее мама.

Интересно, женщина подышала на озябшие пальцы, когда она сама умрет, сможет ли хоть кто-то похоронить ее рядом с матерью? Останется ли хоть кто-то, кто будет знать ее тайну? Или ее похоронят как Алену Хмельницкую далеко от дома?

— Ох, — услышала тихий всхлип за спиной и резко обернулась.

У могилки стояла сгорбленная старушка лет 80-ти не меньше, — опрятная и милая, с добрым лицом и бесцветными, но все еще живыми глазами.

— Простите, — Дана встала, уступая бабушке место.

— Ничего, — махнула та рукой и посмотрела на могилки. — Я от неожиданности. Не думала, что кто-то сюда придет. Да еще и почти зимой…

Дана кивнула, опуская руки в карманы.

— Я… случайно здесь…. — промямлила она.

— Знали их? — спросила бабушка, кладя на могилку обеих два крохотных букетика. — Алиночку и Галочку?

Дана едва заметно кивнула, кусая губы.

— Какая девочка была…. — продолжала старуха, поглаживая фото. — И мать у нее — золото, не женщина. Убили их…. убили обеих….

— Что вы говорите? — прошептала Дана.

— А как есть, так и говорю, детонька, — отозвалась бабка. — Сначала Алиночку, не выдержала она. А Галка за ней ушла — не смогла пережить…. Хоть никто вроде и не причастен, а все едино — убили.

— Вы их хорошо знали? — спросила Дана.

— А как же…. — бабка присела на скамейку, вытягивая ноги. — Почитай пол жизни в соседних домах с Галей прожили. Моя то дочь…. Ох стерва вредоносная, ох и стерва…. Ох и попила крови из меня и отца покойного… А Галя, когда мужа моего не стало — мне родней дочери стала. Выхаживала меня, старую, почти из могилы достала. И все без всякого умысла…. Только по доброте своей. «На кого ты, Алевтина Ивановна, Кирочку свою оставишь» — говорила. «Не смей уходить» — говорила. «Кирюша без тебя пропадет» — говорила. Кира — внучка моя, понимаешь. Мать — то ее родить родила, да в приют и сдала. При живой бабке! Понимаешь? А той уже 6 годков было, а мне…. Мне почти 60. Не дали мне ее забрать, — по щекам бабки катились крупные слезы. — Но я не сдавалась. Вместе с Галкой все инстанции оббегали. А ни за что мне внучку не отдали. Возраст, пенсия, здоровье…. Галка и сама хотела ее забрать, но тоже не дали — одинокая она, зарплата маленькая, квартира — маленькая, дочка у самой растет — Алинка. А уж как Алинка хотела Кирку мою из приюта вытащить. Сестрой ее звала, хоть и не родные. Мечтала все, что вместе жить будут, хоть и старше Кирюши была.

Дана закрыв глаза молча слушала исповедь женщины. Ни единым звуком не перебивала.

— Ничего мы сделать не смогли, — продолжала та. — Так и жили эти годы — Кирка в приюте, Алина и Галочка — рядом со мной. Ладно хоть позволяла директриса мне ее на выходные брать — не официально, конечно, скрытно. Ни по каким бумагам я не проходила, доченька моя постаралась — меня полностью из своей жизни вычеркнула, когда я отказалась на нее квартиру переписать. А Кира же у меня умница! Вы не поверите, ее Алина натаскивала по некоторым предметам — ну какое образование в приюте, а она все на лету схватывала. Галя даже головой качала, даже плакала — такой талант пропадает. И память у нее отменная, и в шахматы любого мужика в нашем дворе на раз, два, три разделывала. И Алинку любила…. До одури. Во всем на нее похожей быть хотела…. Смотри, у меня и фото есть, — старуха достала потертый кошеле и извлекла из него старую фотографию, откуда на Дану посмотрели две девочки — рыжая и белокурая. Похожие внешне — действительно сестры. Но в одной ощущалось спокойствие, умиротворение, а в другой, не смотря на ангельскую внешность — горел огонь.

Дана знала обеих.

— А ты откуда Алинку знаешь? — спросила бабка.

— Работали вместе… — выдавила Дана, не отрывая глаз от Киры. — Не долго…. Она мне…. — горло снова перехватило, — помогла очень…..

— Да, она всем помогала, — кивнула женщина головой. — Сколько котят и кошек Галинке перетаскала. А однажды с Киркой воробья со сломанным крылом приволокли. Он у них долго жил….

Дана ее почти не слышала.