Она обхватила голову руками.

— И иногда мне этого даже хочется…. — добавила едва слышно. — Но я не могу…. Тот, кто дал нам наводку — молчит. Если у кого и есть этот чудовищный архив — это у Марата. И единственный, кто может к нему сейчас подобраться — я.

— Дана, чуйка у таких как Лодыгин работает на пределе, — Эли была абсолютно серьезна и сосредоточена. — В тебе же бурлит столько чувств, столько всего, что ты сейчас в любой момент можешь совершить фатальную ошибку. Ты не видишь, что живешь тоже на пределе? На самом краю стоишь. Если он захочет поцеловать сейчас? А он захочет, естественно. И большего — тоже захочет. Я удивлена что ты до сих пор не в его постели…. Только дела удерживают его от последнего шага, но чем глубже вы будете загонять его в угол, тем опаснее он станет. Если решит, что больше нет никаких тормозов, что терять нечего — Дана он захочет тебя с собой забрать. Этот человек еще держит маску перед тобой, но она вот— вот спадет. И что тогда? Что ты будешь делать тогда?

Дана стиснула зубы.

Она прекрасно это осознавала.

В кабинете пахло бумагой и кофе. За окном барабанил унылый дождь, вгоняя женщину в сонливое состояние, в котором она пребывала с утра. Накануне уснула поздно, разговаривая с Эли, которая одновременно растирала ее затекшие плечи и отключилась, не услышав как ушла подруга. А утром потащилась на работу, надеясь, что рутинные дела немного встряхнут ее.

Не встряхнули. Даже то, что редактор не устроил ей полноценного допроса, а удовлетворился парой уже готовых статей, не принесло облегчения. Он странно посматривал на нее во время утренней оперативки — долго, оценивающе, но не сказал ни слова. Впрочем, Дана и сама прекрасно понимала, как выглядит со стороны: бледная, с темными кругами под глазами, с осунувшимся лицом и отсутствующим взглядом.

Она выглядела именно так, как чувствовала себя внутри — измотанной до предела.

И самое страшное было то, чего она подруге не сказала. И не скажет никому.

Она готова на все, чтобы уничтожить Марата. Абсолютно на все. И если для этого придется снова оказаться у него в постели — она пойдет и на это. Без колебаний. Потому что ощущение его желания, его голода, его почти животной жажды давало ей странное, темное чувство власти над ним. В такие моменты она переставала быть жертвой и становилась охотником.

О том, что будет после она предпочитала не думать. Как и гнала от себя мысли о том, что Яров узнает об этом.

Не поймет и не простит.

И избавит их обоих от этой странной, болезненной зависимости, которая давила не менее сильно, чем все остальное. Которую она хотела, изо всех сил хотела разорвать, и никак не могла. Которая становилась все прочнее и крепче день ото дня, раздражая все сильнее.

Что же — женщина откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза — возможно, пришло время поступить радикально. Освободить их обоих, даже ценой потери уважения в глазах друг друга.

Дана заставила себя вернуться к работе, когда внезапно в коридоре послышались крики и ругань. Да такая, что она невольно подняла голову от экрана, прислушиваясь.

Кричала женщина, точнее даже не кричала, а почти что визжала. Злобно, на высокой ноте, перемежая слова с матом. За дверями ее кабинета явно назревал скандал.

Двери распахнулись с такой силой, что от стены, по которой ударило ручкой, отлетел кусок штукатурки.

— Что за… — начала было Дана, и осеклась.

На пороге стояла Виктория. Красная, бешеная и злая, она смотрела на женщину с такой нескрываемой злобой и ненавистью, что Дане стало не по себе. Нет, страха не было, но она поняла — Вика пришла на разборки.

— Сука! — прошипела Фурсенко, прищурив глаза. — Тварина!

Дана спокойно поднялась со своего места.

— Покинь кабинет, — высокомерно бросила она девушке, — или я вызову охрану.

— Я твой сраный кабинет сравняю с землей, вместе с твоей сраной охраной и сраным журнальчиком, шлюха!

— Не ори, — отрезала Дана. — Если есть что сказать — говори и проваливай.

— Ты ведь знаешь, кто я, — шипела Вика, наступая. — Знаешь, что я могу с тобой сделать.

— Ну положим не ты, — вздохнула Дана, скрещивая руки на груди, — а твой отец. Сама-то ты так, ноль без палочки.

— Шлюха….. — процедила Вика, — дешевая проститутка! Ты знаешь, знаешь, сколько таких как ты по всей Москве? Да ты всего лишь прошмандовка….

Дана холодно рассмеялась.

— Вика, Вика, а ты-то кто? — ласково спросила она, наваливаясь на стол. — Посмотри на себя в зеркало, деточка. Ты ж из-под отцовских штанин никак выбраться не можешь. Не ребенок, но и не женщина — кукла. Марионетка. Выйдешь замуж за кого прикажут, будешь жить, как прикажут, не муж так отец, которому рано или поздно надоест терпеть твои выходки. А когда он потеряет власть, или не дай бог умрет, Вика, тебя выкинут на помойку вместе с ним. Потому что станешь не нужна. Думаешь, Марат любит тебя, Викусь? О, святая наивность…. Ты ему нужна как телеге пятое колесо!

— Неправда… — лицо Виктории стало сморщенным, некрасивым. — С тобой он только трахается….

— Со мной он даже не трахается, Вика, — усмехнулась Дана. — Но при этом, Вик, скажи, дарят женщинам такие подарки, — она подогнула рукав платья, демонстрируя девушке тонкий браслет, — если пока даже в постель не затянули?

При виде работы Сокольской, Вика охнула — узнала стиль, узнала работу. Ее глаза почернели, губы задрожали.

— Неправда, — прошептала она. — Ты врешь! Ты трахаешься с ним! Смотри!

Она бросила на стол свой телефон, нажав кнопку воспроизведения. Дану слегка передернуло — на экране Марат ласкал светловолосую девушку, чьего лица она разглядеть не смогла — запись не позволяла.

— Алена… — прохрипел мужчина в минуту кульминации, — моя Алена…. Только моя….

— Это не я, — спокойно заметила она, выключая запись. — Марат настолько меня хочет, что похоже, заказал проститутку, похожую на меня. Что говорит о том, Вика, что меня он бережет, а тебя… не особо. И знаешь…. Это ведь правильно, Викусь. Ты станешь его женой, возможно — родишь ему ребенка, и долгими вечерами будешь ждать его дома, одна. Пока он все свое время посвящает мне. И ты начнешь пить. Сначала — понемногу, чтобы заглушить пустоту, потом — больше и больше. А потом будешь пить не просыхая. Бухать, по-русски говоря. Или сторчишься, как принято у вас, золотой молодежи, — Дана прищурила глаза, глядя прямо в кукольное личико. — Ты станешь жаловаться отцу, которого уже до кондрашки доводят твои приключения. Он будет злиться и раздражаться, его здоровье пошатнется. И он перестанет быть таким сильным, как раньше. Потеряет свое положение. И вот тогда, Вика, ты окажешься на помойке. Как сотни таких как ты до и после. Такое у тебя будущее.

— Я тебя… уничтожу, — девушку трясло от ярости и боли.

— Нет, — устало покачала головой Дана. — Для этого тебе придется поджав хвост бежать к отцу. Рассказывать ему все, показать видео — где твой жених шпарит какую-то телку вместо тебя и даже не твоим именем зовет. И знаешь…. Твой папа, конечно, за тебя заступится. И может даже попробует отыграться на мне и Марате, но…. ты снова увидишь в его глазах разочарование. Вика, ты ведь ничтожество в глазах отца. И знаешь это.

Девушка, белая как мел, отступила от наступающей на нее женщины.

— Уходи, Вика, — приказала Дана. — И живи своей жизнью. Плохой или хорошей, но своей. Или… — она снова вздохнула, — беги к отцу, жалуйся. Смотри, как он презрительно смотрит на тебя — свое самое большое разочарование в жизни.

Фурсенко вылетела из кабинета, едва не сбив с ног главного редактора, который стоял не далеко от дверей. Бежала не глядя ни на кого. Осознавая, насколько жалко и нелепо выглядит в глазах всех свидетелей скандала.

— Твою мать, Алена, — Аркадий осторожно заглянул в кабинет, — во что ты вляпалась? Ты хоть знаешь, кто это?

Дана фыркнула, тяжело опускаясь на кресло.

— Ты понимаешь, что у нас могут возникнуть большие проблемы? — продолжал наступать редактор.