А сам Марат последние две недели жил в режиме «гасить пожары»: бесконечные совещания, звонки «наверх», попытки договориться с проверяющими, работа с лояльными СМИ. Он почти не появлялся в публичном поле и, главное, в поле зрения самой женщины.

Она медленно провела пальцем по краю бокала с вином и тихо, почти ласково произнесла в полумрак комнаты:

— Гори, сука.... гори.... почувствуй, как это.... собирать по кусочкам то единственное, что ты ценишь, ублюдок...

Тихо звякнул телефон, куда пришло сообщение от Лоскутова — единственный смайлик с поднятым вверх пальцем, он был доволен. Яров, как подозревала Дана, тоже.

Дана отпила вина и слегка закусила губу. Яров… она надеялась, что и ему стало хоть немного легче, как ей самой. Впрочем, тряхнула длинной гривой волос, его эмоции — его проблема.

А потом взяла другой, официальный телефон.

И медленно набрала знакомый номер, ожидая ответа на том конце.

— Алена… — телефон выдохнул ее имя уже на втором гудке.

— Не разбудила? — тихо спросила она, снова пригубив вино.

— Да какое там…. — устало ответил Марат, и усталость эта наигранной не была. — Уже в курсе, да?

Дана хмыкнула в ответ.

— Насколько все плохо?

— По десятибалльной шкале на сотню, — помолчав ответил он, и она вдруг отчетливо увидела его, сидящего за рабочим столом в офисе в Ставрополе. С приглушенным светом, в одной рубашке, галстук небрежно брошен на спинку кресла, лицо осунувшееся, под глазами тени.

Помолчали.

— Почему не обратился ко мне? — тихо спросила она, проведя пальцем по острому краю своего бокала.

— Потому что свои проблемы решаю сам, — довольно жестко отрезал он. И Дана с грустью мысленно согласилась с ним. Не смотря ни на что это было правдой — Марат свои сложности на других не перекладывал никогда. — Прости, Алена, — услышала его голос, ставший более мягким, — ты — журналист, великолепный журналист, но для меня…. — он замолчал.

— Что для тебя? — Дана не дала ему уйти от вопроса.

— Для меня ты — женщина. Желанная. Моя.

Дана подавила смешок.

— Не твоя, Марат. Не твоя.

— Ты просто еще об этом не знаешь, — глухо рассмеялся он в ответ. — С первого дня, как увидел твою фотографию все понял. С первой минуты. А сегодня… сидел и думал о тебе. И ты почувствовала. Позвонила.

Дана села в широкое кресло, глядя на огни Москвы.

— А как же Вика? — тихо спросила она.

Марат тяжело вздохнул.

— Вика… Маленькая, глупая, ведомая, капризная девочка. Идеальная жена, идеальная картинка. Она ведь даже не понимает все, что сейчас происходит, Алена. Считает, что я тут в отпуске. Вся ее ценность в ее отце, и ты это отлично знаешь. К сожалению, сейчас без поддержки Фурсенко мне будет сложно выстоять.

Губы Даны исказились в жестокой улыбке.

— Мне всегда было интересно, — прошептала она, — эти крошки, они сами-то хоть понимают, что они — ноль? Что нет ничего интересного в них самих?

Марат ответил не сразу. В его голосе появилась грустная, философская нотка:

— Не думаю, Аленка. Их с детства воспитывали с убеждением, что весь мир крутится исключительно вокруг них. Им с рождения вколачивали: ты особенная, ты достойна всего просто потому, что ты — дочь такого-то. Они искренне не понимают, как можно жить иначе.

Он помолчал, а потом продолжил чуть тише, с горькой иронией:

— В них нет ничего своего. Ни настоящего ума, ни глубокого образования, ни души. Только оболочка: дорогая одежда, правильные инстаграм-фото, умение мило улыбаться на камеру и вовремя молчать. Выгодные пешки в руках своих отцов и матерей. Красивые, послушные, управляемые. Их ценность измеряется только связями и деньгами родителей. А когда этих связей вдруг не становится… они остаются абсолютно пустыми. И самое страшное — они даже не подозревают об этом. Скачут как обезьянки на сцене, точно слониха, изображающая бабочку, кто-то малюет в галереях, не понимая, как глупо и смешно все это выглядит со стороны. Кого-то садят в кресло управляющего компании, а потом так же старательно подтирают за ним дерьмо, потому что он вогнал компанию в сумасшедшие долги. И так везде, Алена.

— Ты ненавидишь их… — вдруг догадалась Дана, и тут же прикусила себе язык.

— Нет… — ответил Марат, — нет. Я их презираю. Они слабые. Они не умеют бороться. Они не знают, что это такое — выгрызать свое зубами. Свое место под солнцем, Алена. Я знаю, каково это — расти отбросом и подниматься все выше и выше, не благодаря, а вопреки. Не обращать внимания на насмешки, на страхи, на риски — идти вперед. И ты это тоже знаешь. Я ведь уверен, и тебе в спину шептали проклятия и не один раз. За твою красоту, за твой ум, за умение двигаться к цели и не смотреть на правила. Я прав?

Сердце Даны гулко стучало в груди, стук отражался в ушах и висках.

— Да, — ответила она хрипло — во рту пересохло.

— Вот именно поэтому ты одна из немногих можешь меня понять, Алена. Такие как Вика… это фантики, винтики в системе. Но такие как ты… такие как ты — неповторимы. Я справлюсь с кризисом, Алена, я задушу тех, кто сыграл против меня, найду их и задушу по одному. Я женюсь на Виктории, потому что тогда получу доступ к совсем другому кругу. А ты… ты будешь рядом со мной.

— Не слишком ли ты самоуверен? — не удержавшись, ехидно спросила Дана.

— Нет, — рассмеялся он. — Я сделаю все, чтобы ты была рядом со мной. А я всегда получаю то, что хочу.

Дана серебристо рассмеялась.

— Ну что ж, Марат Рустамович, дерзай. Может у тебя что-то и получится.

— Никак иначе.

— А может, и нет, — безмятежно закончила женщина.

Марат тоже рассмеялся. И Дана вдруг поняла, что своим звонком сняла с него часть давящей тяжести.

— Поужинаешь со мной? — вдруг спросил он. — Я скоро вернусь….

— Хорошо, — легко согласилась она. — Но только ужин, Марат. На другое не рассчитывай. Считай это бонусом за дерзость.

— Только ужин, Алена, на другое не рассчитывай, — тут же вернул он. — Даже если передумаешь.

Марат, откинувшись в кресле, внимательно рассматривал фотографии Хмельницкой. Было в этой женщине нечто такое, что приковывало его внимание, давало странное, болезненное ощущение узнавания. Всего несколько встреч, всего несколько разговоров, но Марат нюхом, всем своим существом чувствовал в этой женщине родственную душу. Она не стыдилась прошлого, она трезво смотрела на вещи, она не боялась грязи и не надевала на себя белое пальто. Она не хотела казаться хуже или лучше, она была собой. Даже в среде таких же сильных и циничных людей Алена выделялась. Хотя бы этими своими длинными золотистыми косами, которые на любой другой женщине смотрелись бы вычурно и театрально, а ей шли невероятно, придавая хищную, языческую красоту. Он вспомнил как увидел ее первый раз в живую, в платье маренового цвета, с длинной косой, струящейся по спине — богиня или жрица, античная красота в рамках современного мира. Сила и уязвимость одновременно. И в своих мыслях Марат уже не раз и не два распускал ее золотистые волосы, пропуская их между пальцами.

Она ничего еще не решила, но он точно знал — решит. Решит в его пользу, потому что и она чувствует это странное родство, которое возникает между людьми или давно знающими друг друга или же между теми, кто связан навсегда.

Не смотря на свой прагматизм он верил в судьбу. В ту судьбу, которая всю жизнь вела его за руку, не давая отступать. Он знал, что единственный выход у него быть безжалостным к миру, у которого жалости к нему тоже не было. Порой по ночам приходили кошмары, правда в последние годы все реже и реже: мальчик в темноте, брошенный, никому не нужный, избитый жесткой рукой. Он был один, всегда один, за всю свою жизнь испытавший ласку матери только в раннем детстве. Наверное, ему было года два или три, но он помнил ее руку, жесткую и мягкую одновременно, нежно касающуюся его щеки, пахнущую землей и мятой. А потом, он это знал, она умерла, и он стал никому не нужен: ни людям, ни государству. Отомстил всем, кто нанес ему обиды, всем, кто хоть раз задел его — маленький волчонок, ставший матерым хищником.