Где-то над головой прокричала степная птица, рассматривая с высоты кучку людей, выходящих из рощи кладбища. Дана продолжала упрямо стоять перед свежей могилой, глядя на фотографию Марата на кресте. И слез не было, была только пустота. Даже оставшись одна она не так и не могла вырвать из себя ни звука.

Медленно пошла к машине, не замечая как палящее южное июльское солнце жжет ее нежную кожу. Щеки и шея уже покраснели, покрываясь мелкими капельками пота, который она не чувствовала, лоб блестел, дыхание стало тяжелым, прерывистым, но все это оставалось где-то на периферии, как чужое тело, которое она тащила за собой. Ноги двигались сами, каблуки туфель проваливались в мягкую землю, платье липло к спине, но она ничего не замечала — только шла вперед, к машине, к спасению от этого места, где все кончилось.

Медленно подошла к автомобилю и вдруг навалилась на дверцу, пытаясь преодолеть накатившую слабость и головокружение.

А дальше….. дальше — пустота. И эта страшная комната с решетками на окнах. Ее распущенная прическа — длинные вьющиеся волосы разметались по кровати. Она задела рукой руку — кольца на пальце тоже не было, как и сережек в ушах. Ее платья — черного и дорогого — тоже не оказалось. Вместо этого она была переодета в серую футболку и спортивные серые брюки.

За дверью послышались шаги — тяжелые, уверенные, приближающиеся. Ключ звякнул в замке.

Дана вздрогнула всем телом, поджимая под себя босые ноги.

В комнату вошел высокий силуэт, едва различимый в скудном свете. Широкоплечий, мощный, он показался молодой женщине огромным. Она тяжело задышала, едва справляясь с паникой.

Мужчина щелкнул включателем, и свет лампы внезапно ударил по глазам, на секунду ослепив Дану. Она зажмурилась, справляя с головной болью и тошнотой, а после заставила себя открыть глаза.

На нее смотрело чудовище.

Не человек, а кошмар.

Женщина не удержалась — крик вырвался из горла сам собой, короткий, надрывный, полный животного ужаса; она сжалась на кровати, подтянув колени к груди, машинально отползая назад, пока спина не уперлась в холодную стену, а пружины жалобно заскрипели под ее весом. Огромный, отвратительно ужасный, он стоял неподвижно, заполняя собой все пространство комнаты, и свет лампы безжалостно высвечивал каждую деталь того, что когда-то было лицом.

Лицо человека было похоже на маску ужаса — шрамы, рубцы, ни одного сантиметра здоровой кожи. Один глаз был почти полностью закрыт: веко, сморщенное и укороченное, не могло подняться выше середины, превращая взгляд в вечный прищур, полный тьмы. Второй глаз — живой, серый, пронзительный — смотрел прямо на нее, и в нем не было ни жалости, ни злобы, только холодная, выжженная пустота.

Он не сделал ни шага вперед. Просто стоял, глядя на нее сверху вниз, и в этой неподвижности было что-то еще более пугающее, чем если бы он двинулся к ней.

Губы — тонкие, бледные, испещренные белесыми рубцами и оплавленными краями — едва шевелились, когда он заговорил, и голос вышел хриплым, надтреснутым, как будто горло тоже пострадало от того же пламени.

— Что, не нравлюсь?

Женщина едва могла дышать, не то чтобы говорить. Она зажала рот обеими руками, только с ужасом рассматривая незнакомца. Его руки, открытые простой, хоть и дорогой футболкой, бугрились мышцами, однако и их покрывала сеть отвратительного вида шрамов.

Мужчина тихо хмыкнул, рассматривая в свою очередь ее.

— Любуйся. Это работа твоего мужа, — добавил он.

Дана дрожала всем телом.

— Зачем…. — едва сдерживаясь, чтобы не стучать зубами выдавила она, — зачем я здесь?

Мужчина оскалился, что выглядело еще более чудовищно.

— Не понимаешь?

Дана отрицательно замотала головой. Ей отчаянно захотелось соскочить с кровати и бросится бегом из этого места, из этой комнаты, от этого страшного человека.

— Твой муж, Дана, убил меня, — он сел на стул напротив нее, — убил мою семью, мою жену и мою дочь…

Дана отчаянно замотала головой. Это была ложь. Марат никогда не был ангелом, но и убийцей тоже не был.

— Не веришь? — усмехнулось чудовище, — и не надо. Это он, Дана, сделал со мной это. Видишь? — повернулся к ней самой изуродованной частью лица.

Дана машинально отвернулась — резко, всем телом, — но в следующую секунду мужчина одним стремительным движением подскочил к ней. Стул отлетел назад с грохотом, ударившись о стену. Он оказался рядом мгновенно — слишком близко, слишком быстро. Горячие, грубые пальцы — покрытые теми же шрамами, шершавые, как наждачная бумага, — вцепились в ее подбородок. Он заставил ее повернуть голову обратно, приподнял лицо вверх, так что их глаза оказались на одном уровне.

Близко.

Настолько близко, что она чувствовала его дыхание — горячее, прерывистое, с привкусом металла и сигаретного дыма. Видела каждую пору на его изуродованной коже, каждую трещинку в рубцах, каждую капельку пота, которая скатывалась по виску и терялась в складках шрамов. Видела зрачок единственного живого глаза — расширенный, черный, как бездонная яма, в котором отражалась она сама: маленькая, дрожащая, сломленная.

— Смотри, — прошептал он, и его голос дрогнул впервые — не от злобы, а от чего-то другого, гораздо более страшного. — Смотри на то, что он сделал. Это не просто ожоги. Это — приговор. Он и его люди заперли меня в доме. Залили бензином. Подожгли. А потом он ушел, оставив меня гореть заживо. И мою жену. И мою дочь. Они кричали, Дана. Они кричали так, что я до сих пор слышу их каждый раз, когда закрываю глаза.

Дана дрожала мелкой дрожью, ее губы дрожали, кривились, но она не смела даже пикнуть, глядя в сумасшедшие глаза.

— Он мертв… — едва выдавила она. — Мой Ма… муж мертв….

— Да, — согласилось чудовище, выпуская ее лицо. — Ублюдок оказался хитрее меня — сдох, не дожидаясь пока я приду за ним. Потому что от меня он бы такой легкой смерти — сгореть заживо — не получил. Он бы прочувствовал все. За каждый крик Амелии, за каждую слезинку Иринки…. Он умирал бы месяцами, Дана. И ты — тоже…

Женщина подавила всхлип ужаса, понимая, что этот человек приготовил для нее. Он был сумасшедшим, ненормальным маньяком, ненавидевшим все живое.

— Я…. — она пыталась собраться с мыслями, — я ничего вам не сделала…..

Он не ответил. Отошел к окну и чуть отодвинул занавеску, глядя на заходящее солнце.

— Я помню твой голос, — внезапно спокойно заметил он. Настолько буднично и спокойно, что Дана невольно вздрогнула. — Я слушал твою программу на радио тогда, четыре года назад, каждый раз, когда ехал на работу. Мне нравилось, как ты ее ведешь — остро, с юмором, с точными комментариями, бьющими прямо в цель, Дана Романова, — он назвал ее по девичьей фамилии. — Подающие надежды, молодая, наглая и острая журналистка, которая даже прогноз погоды читала так, что заставляла людей улыбаться. Мне говорили, — он обернулся к ней, — что ты пришла на работу к главному редактору, и когда тебя не взяли — стала приходить на радио каждый день. Разносила кофе, делала распечатки, участвовала в работе даже не имея трудового договора. Пока тебя не стали воспринимать своей и не устроили работать, это так, Дана?

Она молча кивнула, отводя глаза от него, глядя на серые стены своей тюрьмы. Когда это было? Сотню лет назад… и было ли вообще….

Всего четыре года назад. Всего четыре. И ей — 23 года. И вся жизнь еще впереди. Любимая работа, любимый жених, окруживший ее заботой, роскошью, подарками.

— И ты, — услышала она, — продала все это…. За что, Дана? За бабло? За комфорт? Променяла свою свободу на брильянты и Мальдивы? Ты исчезла. Просто перестала выходить в эфир. Я даже расстроился. Потом прочитал в светской хронике о помолвке Даны Романовой с известным в Краснодаре бизнесменом Маратом Лодыгиным. И все стало ясно. Мне было жаль тебя….

Дана молчала.

— Но самое отвратительное, даже не это. Ты могла бы быть просто глупой куклой. Дурочкой, купленной за шубы и поездки на Мальдивы. С такими — жалко даже возиться. Но ты... ты была умной. И ты знала, ты все знала о делишках твоего ублюдка с которым спала за его бабло…. — в голосе звучали презрение и ненависть, он распалял сам себя.