— Леху приведут минут через пятнадцать, — сообщил Анатолий, снова пристально глянувший на бледную женщину. — Ты готова?
— Да, — она не смотрела на своего спутника. Не хотела, чтобы тот снова прочитал ее как открытую книгу — увидел страх, смешанный с яростью и ненависть, смешанную с острой надрывной тоской.
Где-то за тонкими стенами лаяла служебная собака — резко, зло, учуяла чужака и не могла понять, почему ее не пускают внутрь. Голоса охраны и зэков доносились приглушенно, но отчетливо: кто-то матерился коротко и зло, кто-то ржал грубо, кто-то кашлял надсадно, будто легкие уже не справлялись с морозным воздухом и табачным дымом. Иногда слышался лязг металла — то ли ключи на поясе охранника, то ли наручники на чьих-то запястьях, то ли лязг открываемых решеток. Звуки эти проникали сквозь щели в дверях и окнах, сквозь тонкую фанеру перегородок, и от них комната казалась еще более хрупкой, еще более временной — тонкой скорлупой между миром свободы и миром, где свобода давно стала воспоминанием.
Снова раздался шорох ключей у двери и на женщину пахнуло морозом. Послышались шаги, голоса, но она сидела лицом к печи, даже не обернувшись. Знала, чувствовала всем телом, кто стоит за ее спиной, терпеливо ожидая, пока снимут наручники, не сводя с нее темных глаз. Но не оборачивалась.
— Анатолий Эдуардович, — голос сопровождающего офицера был спокойным, но твердым, — у вас есть час. Сами понимаете, больше не могу, рискую… На посту, конечно, мои ребята, безопасников мы малость отвлекли, но прошу вас…
— Я понимаю Карл Владимирович, — спокойно кивнул Лоскутов, — постараемся уложиться раньше.
— Алексей Эдуардович, — теперь офицер обращался к Ярову, так же спокойно, без негатива, — правила знаете. Надеюсь, неприятностей от вас ждать не надо?
— Нет, не надо, — ответил хриплый, знакомый голос. — Аптечка?
— Да, я принес, вот, — краем глаза Дана уловила движение — офицер что-то поставил на стол. Снова звякнули ключи — сняли наручники, снова пахнуло холодом — начальник колонии вышел из помещения, оставляя их наедине.
Минута полной тишины тянулась вечно. Дана чувствовала, как колотится сердце о ребра, прислушиваясь к любому шороху, но так и не поворачиваясь. Анатолий стоял у стола, сложив руки на груди и смотрел на брата, готовый в любой момент оказаться между ним и женщиной. Но и тот не шевелился, просто смотрел. На изящную тонкую шею, на прямую спину, на едва заметные серебряные волоски в рыжих волосах.
Дана медленно обернулась, посмотрев прямо в лицо. И закусила внутреннюю сторону щеки — так он изменился. По-прежнему высокий и широкоплечий, за два года он стал намного, намного худее. Щеки ввалились, сделав лицо по-настоящему страшным, под глазами залегли глубокие, тяжелые тени. Шрамы на лице и руках стали, как будто глубже, отчетливее. Только сами глаза остались прежними — в них еще горел огонь.
Он все понял. Поджал губы и опустил глаза, сделав шаг назад, стараясь как бы скрыться в тени. Дана не сомневалась, что перед этим и он внимательно осмотрел ее, и вдруг с тоской осознала, что и сама выглядит намного, намного старше, старее, хуже.
Анатолий протянул брату стакан с заваренным чаем — когда только успел. Ни объятий, ни одного жеста тепла.
Тот посмотрел на брата.
— Пей давай, и ешь, — на столе появились бутерброды: толстые куски черного хлеба с маслом, сверху — ломти копченой колбасы и кружки соленого огурца. Рядом — сверток из фольги, еще теплый, от которого шел густой запах запеченной рыбы — судя по всему, скумбрии, с луком, укропом и перцем. Картофель — молодой, мелкий, отваренный в мундире и разрезанный пополам, с солью и кусочком сливочного масла, уже начавшего таять. И шашлыки — на тонких деревянных палочках, слегка подкопченные, с корочкой, пропитанной дымом и маринадом из лука и уксуса.
Дана видела как дернулось лицо Алексея от запахов, но он тут же взял себя в руки.
— Нет. На это времени нет, — голос стал сухим, холодным и деловым. Мужчина сел за стол, больше даже не глядя на еду. И на нее, к слову, тоже.
— Я подписал генеральную доверенность на твое имя, — он смотрел только в стол. — Полетишь в Швейцарию, там встретишься с герром Клаусом, его данные здесь, — он достал из-за пазухи тонкую тетрадь и положил на стол. — Передашь ему переведенную и легализованную доверенность. Так же здесь перечислены все мои активы, управление которыми я передаю тебе в полном объеме, Дана, — он впервые назвал ее по имени, ровно и сухо. — Он в тот же день инициирует процедуру смены бенефициара на всех счетах и компаниях. Это займет от трех до шести недель — банки Швейцарии любят чистоту, будут проверять источник средств, твою биографию, отсутствие санкций и запретов. Но Клаус знает, как это ускорять — у него связи в FINMA* и в самих банках.
После подтверждения смены бенефициара ты получишь полный доступ — логины, пароли, ключи шифрования, доверенности на управление. С этого момента ты — владелица. Можешь переводить, продавать, выводить — все, что захочешь. Но первые полгода рекомендую ничего не трогать крупно — чтобы не вызвать вопросов у налоговых служб и compliance-отделов. Клаус научит, как выводить средства чисто — через трасты, через фонды, через покупку недвижимости или искусства. Дана! — он чуть повысил голос, так, что женщина невольно вздрогнула. — Ты меня вообще слышишь?
Даже в таком виде и в таком месте он оставался Яровым.
— Поешь, — вдруг зло вырвалось у Даны, — поешь нормально, тогда и поговорим.
На секунду онемели оба брата — ее голос и тон напоминали удар хлыста. Безоговорочно и точно.
Алексей несколько мгновений насмешливо смотрел на нее — она не сомневалась, он тоже вспоминал их ужины. И ее реакцию первые дни на его болезненное поедание пищи.
Не сводя глаз, взял бутерброд и откусил кусочек. Не набросился жадно, а ел так, словно они находились в ресторане, на деловой встрече. Да, она видела, что еще есть по привычке чуть наклонив голову, но уже не так, как тогда. За два года он восстановился сильнее.
Отвела глаза первой. Не от отвращения как раньше — просто устала от борьбы с ним. Терпеливо ждала, пока он закончит с рыбой, которую любил. И вдруг подумала, что он единственный мужчина из ее знакомых, кто любит рыбу сильнее мяса.
— Довольна? — тихо спросил он, вытирая руки о салфетку. — Полюбовалась на урода?
Дана вздрогнула от этих жестоких слов.
— Можем продолжать? — все так же насмешливо уточнил он.
— Леха, не перегибай, — подал голос Лоскутов. — Ваши срачки оставь на потом. Когда выйдешь….
— Я не выйду, — холодно оборвал брата Яров и встал на ноги.
И внезапно сделал то, что никто от него не ожидал — врезал со всей силы Анатолию в живот.
Лоскутов, пропустив атаку, задохнулся, упал на пол. Дана едва слышно вскрикнула от ужаса, глядя на мужчину широко раскрытыми глазами. Он в два шага оказался около нее, поднял с кресла и обнял, прижал к себе и поцеловал. Коротко и жадно, а после — уткнулся лицом в шею, жадно вдыхая ее запах.
— Все такая же красивая…. — прошептал он, — все так же сводишь с ума…. Дана.
И отлетел от нее от мощного удара брата, который больше не сдерживался. Несколько раз профессионально ударил Ярова, заставляя сжаться на полу, после схватил за ворот робы, рванул на себя, развернул и скрутил в жесткой полицейской хватке — рука за спину, колено в спину, прижав к полу лицом вниз. Яров не сопротивлялся — только тяжело дышал, кровь капала изо рта на линолеум, оставляя темные пятна.
Дана дрожала всем телом, все еще ощущая на губах поцелуй Алексея. Дрожала не от страха, далеко не от страха. А потом пришла злость.
— Ты что творишь, ублюдок?! — рычал в ухо Ярову Лоскутов, — совсем охерел.
Алексей тихо засмеялся, утыкаясь лицом в пол.
— Зато мы точно знаем, что нас не слушают, — все еще смеясь, ответил он. — Иначе мне еще минуту назад пиздец бы пришел.
Дана онемела, Анатолий тоже. А на боку Алексея расплывалось красное пятно.
— Твою мать… — вырвалось у Даны, — отпусти его, — она присела рядом с распластанным телом и задела рукой ткань. На пальцах явственно различались красные разводы, — Толя, отпусти сейчас же! — крикнула она. — Яров, ты совсем долбоеб?
