Она сделала паузу — короткую, судорожную, чтобы глотнуть воздуха, — и вдруг ее губы растянулись в страшной, кривой улыбке, полной ненависти и самоуничижения.

— Хочешь трахнуть напоследок? Дак давай. Делай. Я вся тобой пропитана. Твоим ничтожеством, твоим… — она запнулась, увидев, как в полумраке меняется его взгляд. Как зрачки расширяются, как скулы проступают резче, как челюсть сжимается так, что проступают желваки. — Ты же только так сейчас и можешь, да? Только силой брать. Потому что ни одна женщина с тобой добровольно не ляжет. Никогда. У Марата хоть были деньги, внешность, ум, харизма… а у тебя что, Яров? Что у тебя есть? Ты же инвалид! И моральный и физический!

Она ощутила как пальцы со всей силы впились в ее запястья, оставляя синяки, но страха не было. Был только огонь понимания, во что она превратилась.

Подняла взгляд прямо в его лицо — близко, так близко, что видела каждую напряженную жилку на его висках, каждую тень под глазами, каждую каплю пота, скатывающуюся по скуле.

— Нет у тебя ничего, Яров, — голос ее стал неожиданно ровным, деловым, словно она зачитывала приговор. — Совсем ничего.

Пальцы его дрогнули — один короткий, неконтролируемый спазм. Она это почувствовала и продолжила, вбивая слова медленно, с наслаждением, с каким вбивают гвозди в крышку гроба.

— Тебя Марат поимел. Во все щели. И не только в прямом смысле. Он тебя сломал, разложил по полочкам, показал, кто здесь главный, а ты даже отомстить нормально не сумел. — Она чуть наклонила голову, будто разглядывая его с любопытством. — Решил отыграться на бабе. На мне. Думал, трахнешь шлюху — и станет легче? А в итоге опустился до подстилки. До дешевой, ничего не стоящей подделки. Даже на это у тебя силенок не хватило.

Она сделала паузу. Дала словам осесть. Дала ему вдохнуть их запах.

— Я лежала под тобой и думала только об одном: когда же ты, тварь, наконец кончишь. Смотрела в потолок, считала трещины, сдерживала рвоту. Каждый твой толчок — как плевок в лицо. Даже маратовскую шлюху ты удовлетворить не смог. Даже меня — уже сломанную, уже пустую — ты не смог довести хотя бы до притворного стона.

Ее губы дрогнули — не в улыбке, а в какой-то судорожной гримасе, которая могла бы сойти за улыбку только в аду.

— Знаешь, что самое смешное? — продолжила она шепотом, почти ласково. — Ты ведь все равно держишь меня сейчас. Все равно не отпускаешь. Потому что без этой ненависти, без этого дерьма у тебя действительно ничего не останется. Ни мести. Ни женщины. Ни даже иллюзии, что ты хоть в чем-то победил. Потому что он даже сдохнув остался мужиком, а ты — жалким подобием!

Она смотрела прямо в черные от бешенства глаза, чувствовала, еще мгновение и он сломает ей запястья.

— Давай, — сказала она тихо. Боли почти не ощущалось — адреналин сжигал все. — Давай, Яров, смелее. Сдави мне горло. Заставь замолчать, как ты это умеешь. Накачай наркотой до одури, брось в сауну, где меня оприходуют все твои люди по кругу. Пусть ржут, пусть плюют, пусть снимают на телефон — мне уже все равно.

Голос стал тоньше, выше, как натянутая струна перед разрывом.

— Я уже сдохла, слышишь? Меня больше нет. И не было никогда. Была только оболочка, которую Марат надувал, как шарик, а ты потом проткнул. И теперь из нее выходит только воздух. Только вонь.

Она медленно, демонстративно расслабила шею, запрокинула голову чуть назад, открывая горло — как будто приглашала. Как будто предлагала подарок.

— Ну же. Закончи. Сделай то, что он не успел. Докажи, что ты хоть в чем-то его переплюнул. Убей то, что от меня осталось. Потому что держать живой труп… это уже даже не садизм. Это просто скучно.

Ее зрачки были огромными. В них отражалось только его лицо — искаженное, мокрое от пота, с каплей крови, все еще медленно стекающей из царапины.

Хватка на запястьях ослабла.

Она ждала, закрыв глаза, надеясь, что он сейчас все-таки сломает ей шею. Или задушит. Хоть что-нибудь, лишь бы не чувствовать такого жжения внутри, словно все внутренности наизнанку вывернули. Только бы избавиться от стоящей перед глазами картинки нежной девушки с округлившимся животом — счастливой и довольной. Потому что вот она — настоящая жена Марата. А она, Дана… Она— это просто расходный материал. Дешевая проститутка, купленная за пачку денег, которую вытащили из кармана пиджака, даже не глядя на нее. Ее использовали, чтобы сбросить напряжение. Чтобы выместить злость. Чтобы почувствовать хоть какую-то власть. Ее тело — это мебель. Ее крики — фоновая музыка. Ее слезы — просто жидкость, которую можно вытереть салфеткой и забыть.

Но Яров не душил. Он наклонился к ней и капля крови из расцарапанного лица сорвалась вниз, упала на ее ключицу. Он наклонился еще ближе, находя губы губами.

И внезапно женщину пронзило первородное, незамутненное желание.

Какая к черту разница теперь? Она — шлюха. Шлюхой и останется. По крайней мере, хоть что-то почувствует. Хоть на несколько минут перестанет быть просто оболочкой, набитой ненавистью и воспоминаниями.

Она ответила.

Резко, яростно, впиваясь пальцами в его волосы, сжимая так, чтобы причинить боль. Отвечала не губами — всем телом: выгнулась навстречу, прижалась грудью к его груди, бедрами к его бедрам, ногтями впилась в затылок, царапая кожу до крови. Дрожала внутри — от возбуждения и отвращения одновременно, и эти два чувства не мешали друг другу, а сплетались в одно: в жгучую, невыносимую смесь.

Это было сродни борьбе.

Не секс — битва.

Он рвал на ней футболку — не снимая, а именно разрывая ткань с треском, обнажая кожу, еще горячую от слез и пота. Она в ответ вцепилась в его спину, оставляя новые борозды, чувствуя, как под ногтями проступает кровь. Он прижал ее запястья над головой одной рукой — жестко, до хруста, но уже не для того, чтобы сломать, а чтобы удержать, чтобы не дать ей вырваться и продолжить уничтожать их обоих по отдельности.

Она укусила его за нижнюю губу — сильно, до металла во рту. Он зарычал — низко, гортанно — и ответил тем же: впился зубами в ее шею, не до крови, но достаточно, чтобы оставить следы, чтобы она почувствовала себя помеченной. Каждое движение — удар. Каждый стон — проклятие. Каждый толчок — попытка добить то, что еще дышит внутри другого.

Она ненавидела его — и хотела его одновременно. Хотела так сильно, что это было больнее любых слов, которые она выкрикивала раньше.

Он ненавидел себя — и хотел ее, потому что она была последним, что у него осталось от той войны, которую он проиграл еще до ее начала.

Вошел резко, заполнив до края. Она только подалась к нему навстречу.

А потом перевернулась. Одним движением — быстрым, хищным — сбросила его под себя. Теперь она была сверху: колени по обе стороны от его бедер, ладони уперты в его грудь, ногти впились в кожу, оставляя новые красные полумесяцы. Она не смотрела ему в глаза. Не хотела. Просто двигалась — в своем ритме, жестком, быстром, безжалостном к ним обоим.

Рыжие волосы хлынули вниз, тяжелым каскадом упали на ее белую спину, разметались по плечам, как огненный плащ, закрывающий все, что могло бы остаться уязвимым. Несколько прядей прилипли к влажной коже, другие хлестали по его лицу при каждом рывке. Она не останавливалась. Не замедлялась. Просто брала — все, что могла взять, выжимая из этого момента каждую каплю ощущения.

Грудь ходила ходуном, соски терлись о его кожу, посылая разряды прямо в низ живота. Она закусила губу до крови, чтобы не кричать слишком рано, но крик все равно вырвался — хриплый, надрывный, почти звериный. Удовольствие накатило волной, такой сильной, что на миг потемнело в глазах.

И вот уже он оказался сверху. Вошел снова — медленно на этот раз. Не рывком, не для того, чтобы наказать. А чтобы почувствовать. Чтобы растянуть момент, чтобы каждый сантиметр ее тела запомнил его. Она выгнулась навстречу — невольно, инстинктивно, бедра приподнялись, ноги обхватили его талию, подталкивая глубже.

Он ускорился — постепенно, но неумолимо. Каждый толчок выбивал из нее воздух, каждый выход заставлял хватать его губами, как будто она тонула и он был единственным источником кислорода. Она стонала — уже не кричала, а именно стонала: низко, гортанно, срываясь на хрип, когда он находил ту самую точку внутри, от которой все тело сводило судорогой.