— А ты…

Вопрос повис в воздухе тяжелым, невысказанным приговором. Она не могла ответить честно. Не могла сказать, что уже чувствует, как жар начинает подниматься снизу, как дым медленно заползает под дверь, как наручники не оставляют ей ни единого шанса.

От страха ей хотелось визжать, выть, биться в истерике, но она только сильнее прикусила язык до металлического привкуса крови. Боль немного отрезвила. Где-то в самой глубине души Дана отчаянно, почти по-детски надеялась, что дым доберется до нее раньше, чем пламя. Что она просто потеряет сознание и не почувствует, как огонь начнет пожирать кожу.

Запах дыма становился все гуще, сильнее. Теперь он уже не просто витал — он проникал в легкие, сушил горло, заставлял глаза слезиться. Где-то внизу, на первом этаже, раздался приглушенный треск — дерево начало сдавать под натиском огня.

Как сквозь дымку она видела, что Кира медленно ползет к окну, но вдруг поняла, что силенок у девушки не хватит разбить его и прыгнуть вниз.

— Кира… — прохрипела она, пытаясь перекричать нарастающий гул огня внизу. Голос сорвался, превратившись в хриплый шепот. — Окно… попробуй… плечом…

Но слова утонули в кашле. Дана дернулась на кровати, наручники лязгнули о кованую раму. Запястья уже были стерты до крови, она постоянно дергала руками, стараясь выскользнуть и почти не чувствовала боли — только панический страх, который сжимал грудь железным обручем.

Кира не могла — это было понятно. Лежала недалеко от спасения и не могла дотянуться. Рука — сейчас ее было хорошо видно — болталась плетью, пальцы были все в крови.

Воздух в комнате густел, превращаясь в тяжелую, обжигающую пелену. По лбу Даны стекали крупные капли пота, смешанные с кровью и слезами. Они жгли глаза, разъедали открытые раны на разбитой скуле и губах, оставляя соленые дорожки. Каждый вдох давался с трудом — дым уже заполнил верхнюю часть комнаты серо-черными клубами.

Наручники начали нагреваться.

Сначала это было просто неприятное тепло, но с каждой минутой металл становился все горячее, обжигая кожу запястий. Дана снова задергалась, пытаясь ослабить давление, но только сильнее впилась в сталь. Боль была острой, пульсирующей, будто раскаленные браслеты медленно вгрызались в плоть.

Огонь был где-то совсем рядом — воняло гарью, горелой пластмассой, обугленным деревом и сладковато-тошнотворным — видимо, синтетикой ковра или мебели. Дым теперь не просто клубился у потолка, он опускался все ниже, заползая в легкие, заставляя кашлять и задыхаться.

Снизу, сквозь половицы, уже пробивался зловещий оранжевый свет. Пол начал потрескивать и стонать — старые доски корчились от жара, словно живые. В одном месте между щелями показался тонкий, жадный язычок пламени, лизнувший воздух.

Кира заплакала, как ребенок.

— Алена…

— Давай, милая! — закричала Дана, которой показалось, что где-то за окном сверкнул луч света. — Кира, прошу тебя. Через боль….

— Не могу…. — плакала та, — не могу… бабушка….

Она вспомнила о единственном оставшемся близком и родном человеке. Дана тоже плакала, не сдерживаясь. От страха и от понимания того, что единственный человек, который, возможно будет ее оплакивать….

Наручники жгли нестерпимо. Кожа на запястьях уже лопнула, кровь шипела, соприкасаясь с раскаленным металлом. Каждый вдох обжигал легкие. Жар поднимался волнами, а огонь внизу становился все громче, голоднее, ближе.

Двери распахнулись от мощного удара ноги. Влетевший в комнату человек скорее напоминал древнее чудовище — от мокрой куртки поднимались клубы пара, лицо покрыто сажей и копотью, глаза зло блестели на изрезанном шрамами лице.

Он в два шага оказался возле Киры, одним ударом вышиб окно и поднял девушку на руки — легкую, как пух.

— Держись, — перекрикивая пламя приказал он страшным голосом и выбросил ее вниз.

Дана задергалась в отчаянной попытке освободить руки. Наручники впились еще глубже, кровь потекла горячими струйками по предплечьям.

Яров был уже около нее, схватившись голыми руками за нагретый, обжигающий металл.

— Не дергайся! — резко приказал он низким, хриплым голосом, перекрывая рев пламени. Его глаза, ярко блестевшие на черном от сажи и шрамов лице, смотрели жестко и сосредоточенно. — Данка, не дергайся, мать твою!

— Уходи! — рявкнула она сквозь слезы, захлебываясь дымом и рыданиями. — Убирайся отсюда! Оставь меня!

Яров даже не дрогнул. Его изуродованные пальцы с силой вцепились в цепь, пытаясь вывернуть или разорвать крепление наручников от изголовья кровати. Мускулы на руках вздулись, сухожилия натянулись до предела. Кожа на его ладонях уже начала вспухать от жара металла, но он продолжал тянуть, не издавая ни звука.

Пламя за его спиной уже прорвалось в комнату полностью — жадные языки лизали пол, пожирая ковер и подбираясь к ножкам кровати. Жар стал почти невыносимым, воздух дрожал и плавился. Половицы трещали и прогибались под ногами Ярова.

— Я сказал — не дергайся! — прорычал он сквозь стиснутые зубы, не отрывая взгляда от цепи. Капли пота стекали по его изуродованному лицу, смешиваясь с сажей.

Дана плакала, не в силах остановиться. Ее тело билось в истерике, но теперь уже не от страха за себя, а от ужаса, что этот человек сейчас сгорит здесь вместе с ней.

— Да сгинь ты! Пропали пропадом! Ненавижу тебя! Убирайся ты отсюда!

— Нет, — только и бросил он, вставая между ней и огнем, закрывая ее собою.

Огонь ревел за его спиной, жадно облизывая пол и подбираясь все ближе. Языки пламени тянулись к нему, словно живые, пытаясь дотянуться и до женщины, которую он прикрывал. Раскаленный воздух дрожал и плавился, волосы на голове Ярова начали тлеть.

Дана дернулась в наручниках, крича сквозь слезы:

— Леша! Уходи! Пожалуйста… не надо!

Но он только крепче вцепился в раскаленную цепь голыми, уже обожженными руками. Кожа на ладонях лопалась, однако пальцы не разжимались. Он тянул изо всех сил, пытаясь вырвать крепление наручников из тяжелого кованого изголовья.

Не выдержало само изголовье кровати. С громким, металлическим треском и скрежетом Алексей вырвал его из деревянной рамы одним чудовищным, последним усилием. Старое дерево лопнуло, болты вылетели, и вся конструкция поддалась. Дана почувствовала, как ее руки, все еще скованные наручниками, но теперь свободные от кровати, резко опустились вниз.

Яров пошатнулся, но устоял. Его лицо было перекошено от боли, но он одним движением подхватил ее на руки, прижал к себе, закрывая ее своим телом, и бросился к разбитому окну.

Она не успела даже испугаться.

Яров с размаху выбросил ее в окно — сильным, точным толчком. Мир перевернулся. Дана пролетела несколько метров в холодной ночной темноте и с силой рухнула в глубокий, обжигающе-ледяной снег.

Удар выбил весь воздух из легких. Холод мгновенно обжег кожу, словно тысяча острых игл вонзилась в тело одновременно. Снег забился в рот, в нос, в волосы, мгновенно тая от жара ее кожи и превращаясь в ледяную воду.

Рядом, едва не придавив ее, тяжело свалился и сам Яров.

Он упал на бок, глухо ударившись о землю. Снег вокруг него мгновенно начал таять, поднимаясь паром. Его куртка дымилась, местами тлела, а обожженные руки оставляли на белоснежном покрове темные, кровавые следы.

Несколько секунд оба просто лежали, тяжело дыша. В ушах Даны звенело. Выше, в окне второго этажа, из которого они только что выпрыгнули, уже бушевало яростное пламя. Огонь вырывался наружу, жадно пожирая раму и остатки штор, освещая ночь ярко-оранжевым, адским светом. Искры взлетали в черное небо, словно огненные светляки. И это было даже красиво.

Холодный снег обжигал спину и ноги, но после чудовищного жара внутри дома это ощущение казалось почти спасительным. Дана закашлялась, пытаясь вдохнуть чистый, морозный воздух, и повернула голову к Ярову.

Он навалился на нее, тяжело и горячо.

— Я тебя убью…

Не давая ей ответить, Алексей нашел ее губы своими. Поцелуй вышел жестким и злым — смесь отчаяния, облегчения и долго сдерживаемой ярости. Он целовал ее так, будто хотел одновременно наказать и никогда больше не отпускать.