— Офигеть, ты монополист, — возмущается не предложением, а объёмным захватом с моей стороны её, уже не личных, территорий.

Мы — детдомовские своим не делимся. Прячем и до последней капли крови дерёмся. Вот так.

— К сведенью взяла. Повторять не буду, — твёрдо выколачиваю, чтобы в дальнейшем лазейки не искала.

Васины ладошки, упёртые мне в грудь, на резинку спортивных штанов перемещаю. Управляю ей, сдвигая трусы и выгружая стоячий член на свободу.

У нее глаза округляются. Рот на полном вдохе в беззвучном «О» завис. Пользуюсь паузой, вынуждая за железный ствол ухватиться.

Чисто импровизация следует, когда из вазочки с клубнично-сливочной сладостью на пальцы подцепляю взбитую массу. На эрегированную головку накладываю толстым слоем и не размазываю.

— Оближи, — очумев от похоти, в адском изнеможении командую.

Надо помягче. Надо бы нежнее, но я ей, блять, повелеваю.

— Макар, ты …не …так…не сразу, — запыхавшись, чадит глухо и трескается в голосе.

— Соси, сладкая моя, как до этого клубнику сосала. Ничего сложного, — уговариваю толком не дыша.

Грудь с ласковым зверством сжимаю. Соски тереблю, перекатывая на пальцах. Трусики между раздвинутых ножек Ромашки сыреют, но не лезу туда. Сведя взгляд на промежность, просто смотрю, как пропитывается плотная ткань ароматным секретом. Носом втягиваю, каменея в ладонях Ромашки и пылая, зажжённым фитилём. Взрыв подбирается к засаженному неукротимым возбуждением организму. Кипятком обливает всю, мать его, кожу.

Маленькая, шатаясь в сомнениях, всё же, сдвигается по мне. Как перед нырянием в прорубь вздрагивает, едва ли не крестится, склоняясь к дубовому стояку.

Осторожничает, собирая губами сливки. Задевает головку краешком языка, и тут уже дёргаюсь я навстречу и ближе.

Её телефон на стойке секунда в секунду рингтоном заходится. Мы как с поличным пойманные застываем, пока он надрывается.

Завершает орать. Я выдыхаю. Вася крутится, решившись обернуться.

И тут самым подлейшим образом включается голосовая почта.

«Здравствуйте, Василиса. Вас беспокоит медсестра из нейрохирургии. К нам без сознания поступил ваш отец. Паспорт при нём был, но вы не могли бы привезти все документы и подписать согласие на срочную операцию».

— Господи, папа!!! — в таком буйном страхе вскидывается.

— Иди одевайся. Я машину из гаража выгоню, — беру в скором темпе всю организованность на себя.

Больницы все ненавидят. Тем более, когда в лечебное учреждение попадает кто-то очень дорогой и близкий. У меня стеклянный взгляд. Я не в своём уме и буквально в беспамятстве бегу очертя голову мимо мигающих вывесок по бесконечным коридорам и лестницам.

Бегу – это слишком громко сказано. Спешно переставляю ноги вслед за Макаром через дежурную часть и множество всяких ярко освещённых помещений, не разбирая ни дороги и по большей части, без опасений растерять внутренние органы, напоминающие хлипкий холодец.

Вероятно, папу доставили по скорой. Нейрохирургия – это страшно. Травмы головного или спинного мозга. И думать мне страшно, что эти травмы могут быть несовместимы с жизнью.

Но я в это не верю. Потому что мой сильный и большой папа он не может. Он выкарабкается и отделается царапинами, и мы вскоре не вспомним, как ужас сокрушает мои суставы, будто они из хрупкого стекла.

Перед сестринским постом у меня теряется голос, и наваливается немота. Обширная анемия раскатывается по всем кровеносным сосудам, что едва в обморок не сваливаюсь, но Резник подставляет надёжное плечо, обнимая меня и притискивая к себе.

— Вы на часы смотрели? Для посещений уже поздно и вас, вообще, кто пустил? — у суровой медсестры в скошенном чепчике никакого сострадания.

Она повидала всякое и задолбавшаяся внешне. Стучит по клавишам и головы не поднимает от монитора в надежде, что мы рассосёмся сами по себе, как воздух, которого я никак не в состоянии нахвататься и произнести хоть одно слово.

— К вам мужчина поступил. Ирискин…ммм… Вась, как отца зовут? — Макар вступается за меня и у меня же спрашивает.

Мы ринулись сразу в больницу. Главная городская и нам с посёлка до неё ближе добираться, чем Иринке. Я ей написала, чтобы привезла папины выписки и страховые документы.

— Анатолий Семёнович, — называю год его рождения, затем переборов блок внутри спрашиваю, — Что с ним?

— Валь, это ж в вип-палату, пропусти без оформления, — откуда-то из-за угла выныривает схожая женщина, сгрузив обе руки в карманы голубого халата.

— Он в себя пришёл? Сказали, что без сознания и нужна срочная операция, — что б я понимала помутнёнными извилинами.

У меня собственное имя спроси, я его с наскока не произнесу.

— Да, проходи ты. Проход не загораживай. С ним доктор, он всё и расскажет, что ко мне-то докопались, — недовольно бурчит, чепчик, подперев висок, словно мигренью мается.

— С папой всё хорошо будет, маленькая, — тихо Макар говорит. Слышу я и только, а ещё мою макушку частыми поцелуями обхаживает.

Сердце скукоживается и плачет навзрыд, как представлю, что войду в палату, а там…

— А вдруг не будет, — хлюпаю носом, запрещая своим слезам литься.

Я не сильная, но приказываю себе таковой стать, чтобы выдержать.

— Будет, будет. Я тебе обещаю, когда так любят, с людьми ничего плохого не случается, — заверяет убеждённо и часть груза отваливается.

Та, где я не уверена, что справлюсь с потрясением.

— Девушка пусть проходит, а вам, молодой человек, нельзя, — крякает компаньонка чепчика, останавливая нас посреди унылого коридора.

Макар сдаёт назад, не вступая в спор, который неуместно впишется в стерильный покой.

Мы с ней путляем, как зайцы в непогоду, между ширм, остеклённых реанимационных палат.

— А почему папу в вип положили? — осеняет меня внезапно.

— Свободных коек не было, — сухо меня осаживает, чуть ли не скрипя, тяжко вздохнув.

Удручает совершенно наплевательское отношение и возникает тяготящее душу чувство, что должного ухода и обследования папа не получит. Обо всём нужно постепенно беспокоиться. Я и сама сиделкой устроюсь. Да хоть санитаркой, всё это не имеет значимости. С перевязками справлюсь. Уколы научусь ставить. Всё что угодно осилю, лишь бы обошлось.

На пятом витке самоистязаний медсестра останавливается, пропуская меня в холл с кожаными диванами и креслами. Можно было бы назвать комнату уютной, не будь в ней стойкого и приторного запаха медикаментов и дезинфицирующих средств.

Меня, на тревожно всхлипывающих нервах, и без того подташнивает. Вот-вот попрощаюсь с содержимым желудка, но и его и безумную пляску сердечного ритма проталкиваю, сглотнув с трудом. Оно там же в горле застряло и колотится до темноты в глазах.

Шоковый шок накрывает увиденным. Ненависть хватает за грудки и вытряхивает из меня здравомыслие. Я бы взбешённой кошкой кинулась и разодрала оборзевшее лицо Орловского.

Папы в палате нет. И слава богу. Есть он. Лекс в образе викария и какой-то темно-серой накидке, лежит на кровати с книжкой в руках.

— Орловский у тебя совсем голову снесло, — нападаю едва ли не с криком на наглеца, озарённого и просветлённого унылой улыбкой.

— Привет. Пришла всё-таки. Я тебя ждал, — грустно, как будто я его пожалеть должна и по головке погладить.

Умилиться подкату, от которого у меня волосы шевелятся.

— Уму непостижимо, какой ты идиот. Чего ты этим добивался? — риторически спрашиваю, никак не придя в себя.

— Ничего. Просто поговорить хотел, по-другому бы не пришла. Мне позвоночник сломали, сам я уже ходить не смогу. Сейчас как-то паршиво прозвучит, но платная медицина бессильна. Я теперь инвалид прикинь, столько всего навалилось, что сделал, а ещё больше того, что уже не сделаю, — не давит на жалость просто объясняясь и просто на меня таращась.

Мягко говоря, тошнит меня в разы сильнее.

— Орловский, не ври. Не дай бог, на себя накаркаешь. В твоём идиотизме я не сомневаюсь, но не настолько же, — топчусь у двери, так и не определившись вхожу я или лечу пулей вон.