— Вот как, — отпускаю его, поправляя на плечах помятый пиджак.

— Он мне хоть и брат, но гандонльер. Никто его не вывозит, — на Владу косится тоскливо.

— Нарой мне на братца, что-то существенное и пойдёшь по амнистии. Желательно видео или на диктофон запиши, — по бумагам вряд ли можно найти к чему придраться.

Филип — адвокат и к оформлению комар носа не подточит.

— Нарою, но с одним условием. Её хочу, — тычет на Владу пальцем, утирая с мясистых губ капающую слюну, — Золотко, айда ко мне. Беречь буду как главное своё сокровище. Будь моя…моя соска знойная, — какой талант пропадает.

Сдох в Игорьке поэт, остался стихо(хуе)плёт.

— У меня можешь не спрашивать. Тёлками не барышу. Если дама не против, я …дам ей благословляющего пинка, — спихиваю тяжкую ношу, чуть не обоссавшись и выдохнув.

— Ненавижу тебя, Резник! Ты пожалеешь, что меня потерял. Пожалеешь, что растоптал мою любовь! Никогда к тебе не вернусь, — налетает Влада на меня и замахивается.

Отклоняюсь, и она с разгона прикладывает убойную пощёчину Мавзичу. Покачнувшись сохраняет равновесие, на меня с обидой глядит, на Игоря с надеждой. Утешитель в охапку её сгребает, не прочухав хитро-продуманную манипуляцию.

— Золотко, не плачь. Он твоих драгоценных слёз не стоит, — видно без вооружения, что закоротило его на ней.

Посему с чистой совестью оставляю их обниматься. Наличку я Владе дал, и она не маленькая, чтобы самостоятельно обустроиться. Пора учиться плавать, а не хвататься за случайных попутчиков.

Не без перформанса с Арией*, что я свободен, словно птица в небесах. Что такое страх, кстати, тоже временами забываю. Двигаю конечности за стаканом кофе со сгущёнкой. Как ни странно, но в Арго варганят сносно.

Дожидаюсь заказ, лениво прохаживаясь взглядом по посетителям заведения со звёздами в минусе. Середнячок в обслуживании. Уставшие официантки ползают по залу сонными мухами.

Расплачиваюсь и выхожу на улицу. Мелкий дождик превратился в ливень и обложил непроглядной стеной двор. До машины промокну и окоченею, поэтому решаю переждать под козырьком, но ближе к номерам.

Двери выходят на улицу и там потише.

Импульсивно тарабаню пальцами по бумажному стаканчику. Хочу Василисе позвонить до такой степени, что подгорает трахея, и не от горячего напитка. Его я бездумно глотаю, уставившись в сырую завесу, за которой нихера не видно.

Туплю я, будто мне на хуй себя пристроить некуда. Правильно будет отъебаться от Ромашки, но это значит её вручить преподу и…Себе я не доверяю. Ему подавно.

Одно, что я пересилю тягу и заблочу Неземную в чате. Мысленно так или не так, стану возвращаться к ней, а это уже измена. Смириться с тем, что забракован и весь Ромашке не принадлежу.

Лады. Так будет лучше.

Отпиваю кофе. Кручу башкой на громкий гогот и тоненький девчачий всхлип.

— Я не для этого…отпустите…я случайно, — тарахтит она надрывно.

— За случайно ебут отчаянно. Вован, сатри она на Ритку, нашу училку по химии смахивает. Все школьные годы мечтал отжарить за двояк в четверти. Она мне мымра аттестат изгадила, — закатывается ржачем одно мудило,

— Тебе его бля не дали, ты же сел по малолетке, — второй подхватывает.

Кидаю ополовиненный стакан в мусорку. Туда шагаю, чтобы отбить у бухих и невежливых залётную.

С девушками так нельзя, против их согласия. Рыдая взахлёб, она явно против идти, куда они там её тащат.

Уборщица выкатывает из номера тележку, перекрывая проход. Огибаю аккурат с тем, как троица показывается в поле зрения.

Два мордоворота толкают между собой миниатюрную девчонку. Издеваются черти сраные, доводя до её до истерики.

И у меня, мать вашу, просто на хер в чердаке петли выламывает, когда вижу, кого они мучить собрались.

Ромашку, блядь.

Только какого лешего она забыла в убогом вертепе. В потёмках. Ей на хер в любом месте без сопровождения небезопасно. Кровь в голове ебашит с кислотной примесью.

Бешенство возгорается. Адреналин как соль разъедает стяжку на костях. У меня, блять, мускулы наращиваются и топорщатся буграми. Куртка резко становится мала в плечах.

На ходу кожанку сбрасываю.

Кулак в морду одной гниде заряжаю. Второго локтем в пятак дезориентирую.

Заплаканную Василису под руку отнимаю и за собой в ускорении веду. Заталкиваю в незапертый номер и туда же куртку забрасываю, пока уборщица клювом щёлкает, терзая ключи в замке.

— Куд-куд...куда? куда? Куда? — кудахчет, опешивши.

Секу, что быки прут навалять мне. Трогательные церемонии и пытки разводить некогда. Шкура не мне, сука, воспаленными волдырями покрывается. Грёбаная случайность подфартила, что я не разминулся с Ромашкой.

Всё могло произойти. Всё!

Дверь замыкаю. Ключи в карман. Недовольную тётку в сторону. Пихаю ей пятерик наличкой.

— Номер на час. Сдачу себе, — нахрапом рявкаю.

Стартовавшим мордоворотам на пальцах показываю, куда двигаться, поляну для жаркого пикника топтать.

*Отсылка к строкам песни "Я свободен" группы "Ария" Кипелов.

Ледяной апрельский ливень здорово прочищает мозги. Не зря умные люди практикуют систему закаливания.

Действенного способа закалить нервные придатки за тридцать секунд, пока не придумали. Либо же мне о таком прогрессе ничего не известно.

Продлеваю гостиницу до утра. Горячий бульон с зеленью, небольшой термос чая с коньяком для Ромашки. Себе в такой же термос всё тот же кофе по -вьетнамски. Литрами могу его глотать. На сухое и второе, по совместительству, сырную лепёшку и мясо, запечённое с картошкой.

Пришибленная женщина на кассе расфасовывает заказ и таращится с осуждением на промокшую одежду. На лицо, как у уголовника, кривой злобой разукрашенное. На футболке, пропоротой финкой, дольше задерживается.

Умели бы ушлёпки пером махать, то наживое в печень прилетело, как за здрасьте. Но обошлось неглубокой царапиной. Кровь пропитывает серый хлопок, а жжения я не чувствую.

Ромашка, блять, шипами изнутри дерёт.

Эти двое не так давно с зоны откинулись. За что? А, сука, колесо фортуны начудило. Сидели они за попытку группового изнасилования и грабёж. Я их патрульным сдал, они по базам чикнули, и выяснился аспект, от которого не то затрясёт, можно поехать следом по этапу за двойное убийство. Тяжкие телесные я уже нанёс. Все переломы со смещением.

Но в полиции тоже есть реальные пацаны. Они меня узнали и договорились честь по чести принять рецидивистов.

Позлее чёрта буду, возвращаясь в нумера. Ни хера оттягивание момента нашей встречи с Василисой не помогло.

Она стоит у зашторенного окна. Обняла себя за плечи. Под ногами лужа натекла.

Глазищи широченные. Затравленные. Испуганные и влажные. С волос, заплетённых в две сложных косы, капает. На мне шмотки до неприятия липнут.

Запал на неё орать и призывать к пониманию, тухнет моментально. Страшно, блять, как ещё никогда не было, что этот беззащитный комочек могли…

Сука, сдохнуть хочу, чтобы перестать думать.

— Раздевайся и мигом под горячий душ, — колочу сурово.

Воспаления лёгких нам ещё не хватало. Сначала согреть, отпоить чаем с коньяком, успокоить, потом стружку снимать за происшествие.

Вот такой порядок действий. Это чётко и последовательно. Далее размытая акварель, потекли краски и никакой оформленности, как быть и что делать.

— Господи, кровь…они тебя…, — трепыхается в паническом волнении, напоровшись взглядом на порез и окровавленную бочину.

Надсечка поверхностная, но длинная. Идёт ломаной полосой от нижнего ребра до ремня, на нём царапина.

— Херня. До свадьбы заживёт, — отсекаю рыком. Зубы свожу и проораться хочется, хоть в чисто поле выскакивай и рви связки, раздирая на себе грудную клетку.

Распирает или, наоборот, стягивает. Хуй пойми, что за беспорядок внутри, но становится невыносимо терпеть.

— До какой свадьбы? — огорошено Ромашка фонит, повторяет за мной как эхо. Лупает перепуганными глазёнками, не спуская прицела с раны. Дождь намешал тёмного с бурым и на вид крови больше, чем фактически, — Макар, я…надо обработать срочно. Вдруг зашить …скорую…я... потом…такси…домой, — чешет с промежутками. Речь несвязная и обморок на подходе.