Немыслимо для меня оказаться в заварушке. Чудовищно просто.

Я думала, хуже не бывает. Бывает.

Больше не заикаюсь и ставлю крест.

— Ирискина, если ты сейчас разрыдаешься, я тебе щёки отобью, приводя в чувство. Не смей, поняла меня, — протяжно вздыхает Милена. Шипя и со свистом, — Вот и не верь после такого представления в байки, что прародителями всех мужиков были горные козлы, — грубовато меня размораживает, впоследствии дожаривая как утку по -пекински, утвердив наиважнейшее.

У меня не галлюцинация. Мне не мерещится. Она тоже свидетель и даёт правдивые показания на суде совести и морали.

Аморальный Резник превзошёл сам себя. Перепрыгнул высоту, как тот самый тур, окончательно растоптав мою веру в существование порядочных парней.

Вера у меня была, но продержалась недолго. Отчасти вдохновляет осознание. Я не успела в него влюбиться по самые помидоры. Плоды не вызрели, а упав, гниют и разлагаются, отравляя паршивостью весь организм.

— Я…мне нужно побыть одной, — уставившись в пространство, еле губами шевелю.

— Ты что как маленькая. Послала, отряхнулась и пошла. Скажи, что использовала его, как ходячий член. Типа для галочки, и он так себе в постели, середнячок. А ещё, что член у него маленький и кривой, — фонтанирует идеями Свободина. От них мне никакого прока.

Член у Резника большой и ровный. Мне довелось держать его в руках.

— У нас ничего не было, — отмахиваюсь от неё. Вру себе.

— Тем более. Вообще, страдать не о чем.

— Я не страдаю, — снова наглая ложь.

Толпа потихоньку стекается, окружая голосящую танцовщицу. Танцует она многим эффектнее, чем поёт. Из-за акустики перепонки разносит вдребезги, когда она берёт высокую ноту и не справляется, пронзительно визжа.

— Концерт закончен! Расходимся! — громко гаркает Макар, вырвав-таки микрофон, — ЗВЕЗДА выдохлась и покидает нас, — с нажимом цедит. Яростно, — Поедет давать благотворительный концерт в психушку, — хлёстко и ёмко опускает, опешившую мадам, поразившую меня в самую суть жёсткой эротикой, пением и статусом Резника.

Он женат, блин, женат!

Желудок вяжет противный спазм. В груди слева печёт. Чувствую что-то неладное с сердцем.

— Мне показалось или он, по правде, свою благоверную чокнутой пиздой обозвал? — Свободина висит у меня на локте, притулившись щекой, и делится мнением, с которым соглашаюсь более чем на двести процентов.

— Это было некрасиво, — задвигаю своё.

— Мудак, — снимает с языка то, что я не решусь высказать вслух.

По-скотски Резник обращается с девушкой, выводя под руку, не желающую уходить Владу.

— Макар, зачем ты со мной так грубо, — она белугой воет, но он, как не слышит, застыв с жутко серьёзной миной.

Кратко по мне мажет взглядом и кривится.

Они выходят в коридор, и мне позарез нужно туда же. Уносить ноги. Сверкать пятками. Давать заднюю и лететь домой. Не отвечать на его звонки. И вообще, лучше переехать, чтобы избежать встреч случайных, неслучайных. Плевать. Любых, где мы пересекаемся в одном времени и пространстве.

Со всех сторон осыпаются комментарии.

Ни хрена себе заявочка.

Ахуенная тёлка. Ябвдул.

А ты думаешь, зачем он её в раздевалку потащил. Сначала втащит, потом вдует.

Парни ржут, отпуская пошлость за пошлостью. Самое обидное, что всё ими сказанное отзывается тычком ножа мне в сердце.

Оставляю Свободину вникать в пошаговый разнос ситуации. Сама ищу неприметный уголок, но зло оно не дремлет. Точкой уединения среди гудящего улья, становится горка высотой с Эверест.

Карабкаюсь наверх, вознося благодарность вестибулярному аппарату. С ним всё неплохо. Высоты я не пугаюсь. Голова кружится и подташнивает, но не подъём тому причина.

В воду опущенная. Ломом битая. Долбанутая пыльным мешком из-за угла – это всё про меня и моё состояние.

Надеюсь, переждать в одиночестве разразившийся скандал и выяснение воображаемых отношений.

Поговорим. Уедем.

Пошёл ты, Резник. Не подходи ко мне. Не трогай. Не смотри. Я запрещаю! – гневно возражаю собеседнику, который в данный момент вставляет своей жене не на словах.

Снимаю ЕГО футболку с лютым раздражением. Она меня душит. Пахнет им. Подкожно пропитывает запахом Макара. Въедается и от этого обида множится вдвойне.

Разочароваться в себе больно. Невыносимый гад слишком быстро меня очаровал.

Я думала, не повторится, но…Чем дальше, тем страшнее.

Что я за дура бесхребетная. Влюбчивая ворона, ей-богу.

И ощущаю себя жертвой, а так не хочется.

Расхаживаю по площадке. Гляжу в трубу, вполне серьёзно раздумываю по ней спуститься и проветриться. И всё бы ничего. Я не умею плавать, а вылететь придётся в бассейн. Топиться не планировала, вот совсем не рассматривала.

Отхожу и прислоняюсь к поручням, накручивая на палец верёвочку плюшки.

Бело-розовая макушка Светки Калининой появляется, прежде чем она сама поднимается по лестнице.

Поднимаю под потолок глаза. Я не так много просила. Всего-то хотела побыть одна.

- Ты что о себе возомнила, крыса оплёванная? Если я Фильке Амина уступила, это не значит, что Макаром стану делиться. На хуй шла, пока я тебе патлы не выдрала, — Калинина с пеной у рта шагает на меня, выставив когти. Намеревается поцарапать, дотянувшись до плеча. И его я отвожу.

Ужас какой…

- Господи, да забирай кого хочешь, я не претендую, — проговариваю устало. Эмоции с меня вытрусило. Их нет. Отделаться от её нападок важнее, чем спорить о Резнике.

Он для меня пройденный этап. Он не существует, как бы меня не сжимало внутри от этих мыслей.

- Овца драная, — квакает Светка злобно.

Отшатываюсь от неё, но мизерное расстояние, и рука соскальзывает с поручня.

Оглядываясь, надеясь устоять и не упасть с этой чёртовой горки. Да, её сам чёрт возводил. И не только ноги переломаешь, скатившись вниз. Шею свернёшь.

Калинина намеренно наступает.

Скользко. Страшно.

Тычок в грудь, и, рухнув, умудряюсь не повредить голову. Умудряюсь свернуться в позу эмбриона. Поджать к груди колени. Стянуть их руками и зажмуриться.

Я как ребёнок, переживающий стремительные преждевременные роды, качусь и перегрузка, сжимает организм потугами и схватками. Сердечный приступ обеспечен, задолго до того, как нырну под толщу воды. Страшусь попасть на тот свет, раньше запланированного срока.

Ай, мама!

Господи-и-и-и! А-а-а-а! – кричу, затем молюсь.

Выпрашиваю немедленное перерождение в следующую свою жизнь.

Допустим…

Допустим, хочу стать…

Ромашкой в нехоженых полях, чтобы меня не сорвали, не затоптали и не переехал грузовик. Вот он-то и проносится, сметая подчистую сознание.

Дальше провал и окунание под воду.

У Влады нет мозга. Вместо извилин — забродивший кисель.

Волоку её в коридор, но она упорствует, буксуя на плитке. Хнычет, потому что хватка у меня железная. Синяков наставлю – это да. С охотки бы и подзатыльника отвесил, но ебанутая гуманность встаёт поперёк.

— Потеряйся, пока я тебя не придушил, — челюсть свожу, убивая её взглядом. Голосом режу.

Перед глазами стоит шокированное личико Василисы. Что может сгладить эффект? Нихуя. Я непричастен, но я олень и раскидать обоснуй невозможно.

— Ты меня не ценишь. Никогда не ценил. Я для тебя бесплатное приложение, — плаксиво Влада гундит, строя из себя невинно-оскорблённую.

— Ты для меня удалённое приложение. Даже не в архив. Ты, блядь, пойми уже, всё, что с тобой связано, мерзким считаю. Была б возможность отмотать назад. Я бы с тобой хуй связался, — якобы заточенным секатором стригу фразы на доступные фрагменты. Чтобы внятно. Чтобы дошло и она отъебалась и забыла, как меня зовут.

— Как я могу забыть. Я же тебя люблю. Я. Тебя. Люблю, — психует, что не иду на сближение.