У меня точно. Инсульт, Паркинсон и озверение. Злюсь на Васю-Василису за необдуманный проступок.

— Это херня, — повторяю, не замечая, как повышаю громкость, вкупе со скрипучим тембром, прямое воздействие оказываю и не самое полезное, — Объясни мне тупорогому, как ты здесь оказалась?

Ломает мне мозг не этим. Ломает тоннами «если бы»

Если бы я в другой забегаловке сходку назначил

Если бы задержался с Мавзичем на полминуты.

Если бы за кофе не пошёл. Сел и уехал. Что тогда?

— У меня расследование. Я следила за одним…статью пишу. Не кричи, пожалуйста, мне, итак, плохо. Тебя били. Ты в крови. Пока ты там…у меня всё оборвалось, — Ромашка культурно так вскрывает меня, как консервную банку. Не тупым ножом ковыряется, а цивильно за петлю и всё нутро наружу вываливается к её ногам.

Тихо плачет. Слёзы по щекам ручьями. На густых ресницах виснут, как прозрачные жемчужины. Дрожит Ромашка. И она маленькая. Такая, блять, как пушистый снежок. Дунь — и ничего не останется.

Я в осколки от этого зрелища.

— Не кричу. Ты, блядь, в рекордный срок мне душу отымела. Ты у меня впредь статьи из дома писать будешь. Про вязание, семена и цветы в горшках. Всё ясно? — ни хрена не шучу в моменте.

Я бы не задумываясь отдал остаток своих лет, чтобы с Василисой парочку прожить.

— Неясно. Совсем ничего не ясно. Макар, я тебя и на свежую голову не пойму, а после шока тем более, — пытается вздохнуть, но ей чем-то тяжёлым на грудь давит.

Я это. Потому что корпус из зоны сопротивления выдавливаю. Потому что на руки хватаю, как одичавший и под пляску обезумевшего сердце. Другая консистенция адреналина в крови. Не злой порыв — отчаянный. Тупо как-то, но у запредельной скорости исход один. Долбануться в препятствие и, не сумев пробить, разбиться о бетон.

До ванны доношу. Губами на висках с крохотными голубыми жилками пишу некие заклинания, чтобы голова Ромашки смогла, если не простить, то понять, как люблю.

В этом для меня сомнений нет. Впервые вот к ней чувства кристально чистые.

— Вась, я за тебя любому глотку вырву, но ты пойми, я могу тупо не успеть, до этой глотки дотянуться. Я мэн, но не супер. Пообещай, не подставляться. Тварей вокруг полно, а ты у меня такая одна. Маленькая моя…маленькая, — сумбурно хриплю.

Совместно трясти начинает. Землю шатает. Стены качаются. От Ромашки заражаюсь дрожью. Стаскиваю мокрые тряпки с неё и с себя. Растираю плечи и спину, согреваю продрогшую кожу собой, пока настраиваю смесители на среднюю температуру. Схожую лихорадку перенимаю, пока жму вплотную к торсу.

Понимаю, конечно, — обнимая в ответ, она во мне защиту ищет и утешение. Оазис спокойствия и уверенность, что никто не обидит.

На себе невесомую пушинку затаскиваю под душ. Попку тискаю как-то без задних мыслей. Реверансы сомнительные.

Василиса оттаяла и совсем не противится, наоборот. Как выразить, что сейчас вот, по ощущениям, она вся моя. Без авансов на будущее. Целиком и не предвзято.

— Макар, — влепляет ладошки мне в щёки, отрывая от шеи. Бесконтрольно присосался. То лижу, то губами хватаю, — Мы можем не спорить. Я хочу тебя не только как своего первого запомнить. Хочу как самого лучшего. Как того, кто меня не предавал, а любил, — слышится в её словах мутный подтекст.

Как будто Ромашка предлагает погрузиться в фантазию. Мне знакомо и…

— Конкретнее, маленькая. Что хочешь и как? — впаявшись взглядом в это милое и невинное личико, хватаю с полки запечатанный брусок мыла. Надгрызаю упаковку.

Василиса таскает пальцы мне по грудным мышцам. Напряжение в такт её действий играет. Что-то она темнит, приспустив роскошные ресницы. К ним у меня особая тяга, а когда за скромным занавесом удивительные глаза Ромашки скрываются, чутьё начинает трещать.

Вспыхнувшие внутри меня костры сходны с жертвенными.

Во-первых: жертвую лёгкими, прекращая дышать в наполненной паром душевой.

Воздух со свистом зайдёт, выйдет с хрипом, и я не услышу важное, что Ромашка мне готовится сказать. Долго собирается с духом, а я не тороплю. Мне важно всё, что она говорит и о чём думает.

Во-вторых: запрещаю сердцу выколачивать свои барабанные дроби.

Вынуждаю замереть, чтобы бурными трясками не потревожить маленькую и не спугнуть. Такое оно интимное в секунде. Доверительное, а между нами, этого мало. И любой её секрет сохраню ценой жизни не меньше.

Какие у Ромашки тайны?

Самому смешно становится и ухмыляюсь. Слеза младенца может быть мутнее и солёнее, чем она.

В-третьих: жертвую естественными потребностями здорового организма, откликнувшегося на вожделенную наготу.

Член напрягся оттого, что намыливаю Василису не мочалкой, а своими руками. Гораздо внушительней размах моего желания.

Я бы её…кхм…вылизал.

Начал с верхних губ. Она покусывает их в раздумьях, вовлекая смотреть, как припухают и наливаются краской.

Закончил…мля…на нижних…и кончил виртуально на Ромашку.

Разношу пену с цветочным запахом на плоский живот. Пупок обвожу, и неугомонные пальцы лезут ниже. Ставок умышленно не делаю мокрая она и насколько горяча. Я чувствую возбуждение маленькой в учащённом дыхании. И то, что с мыслями долго не может собраться — знак. Как за моей рукой тянется тоже знак, но стоп.

Отдадим кайфу почести и проводим с миром. Он был мне хорошим другом. Склонить Василису к сексу и настоять – несложно. Сложно потом доказать, что я не блядь мужского рода-племени. Так сложилось или меня подставили собственные инстинкты – необъяснимо девушке высоких нравов.

Поднимаюсь обратно по шелковым покровам. Вонзив фокус на прекрасное личико, сам того не замечаю, как принимаю в ладонь тяжесть груди и соски эти камушками перетираю между пальцев.

— Макар, — через вдох Ромашка выносит моё имя, словно вынырнув из себя и в меня пробравшись.

— М? — отстранённо отзываюсь, выкурив жесточайший прилив крови в член.

Но мы ведь не об этом. У нас высокие отношения, а я планомерно скатываюсь вниз, теребя прикольно напыженые верхушки, по скользкой пене между бёдер Ромашки круги вожу.

— Я за себя испугалась…потом за тебя намного страшнее стало. Ты пришёл, и я подумала, что у нас совсем мало …мало, что я на память сохраню, — трагично, в сущности, высказывается.

Так, словно…прощается окольными дорогами.

Пиздец, одним словом, как травит. Ошмётками расхожусь.

— И мне мало, Ромашка…мало было тебя, — на полуслове сухим спазмом захлёбываюсь, ввернув это разрушительное прошедшее время.

Оно никого не щадит и льётся сквозь пальцы.

Василиса закрывает мне рот. Взглядом просит, чтобы заткнулся. Усиливает головой, качая отрицательно.

Лейка душа в держателе над нами лупит в бочину тугим напором. Принимаю весь огонь на себя и от Васи, и от горячей воды.

— Тебе ведь не сложно врать и притворяться. Соври мне сегодня, соври и обмани, что любишь. Я хочу отпустить тебя без взаимных обид, а то, что мы не подходим друг другу с самого начала ясно.

— Не подходили бы, тогда вообще не пересеклись. Я тебя не зацепил, ты меня отшила и никаких гвоздей. Кому-то может не сложно врать и оставаться чистеньким. А я сказал, что влюбился и клятву эту не снимаю. Это ты у нас мнёшь бесконечно …грудь, — подбираю выражения, вываливая не в упрёк, скорее текучку.

— Ничего я не мну, — вступается Ромашка с гонором. Дивные холмы мну я не на добровольной основе и не получив привилегию, но она не порывается мои руки отстранить, поэтому тискаю под шумок, — Ты переспал с другой, Макар. Ты…

— Я проебал свой счастливый билет. Я в курсе и хуйнёй, что ты простишь - не страдаю. Я бы и за меньшее не простил. Например, если б на месте Ариэль была ты и переписывалась с каким-то негодяем за моей спиной.

— Ты себя слышишь? — возмущается, якобы я её уже обвинил во всех тяжких.

А я риторически и зная свой характер.

— Слышу. Осознаю и плакаться, что мне без тебя хуёво не буду, потому что с ней мы начали раньше, чем с тобой, потому что хотел её, хотел тебя и случилось. Смысл раскаиваться, если уже не изменить, а ты не принимай близко к сердцу, потому что не должна вариться в моей херовой сломанной системе ценностей, — снимаю лейку, ополаскивая Ромашку, и пытаюсь волосы не слишком мочить.