Облизываю вытянутую шейку, как голодный пёс на привязи. Цепь моя уже до упора натянута. Трахею сдавливает, что и дышать трудновато.

Вася постанывает, но так тихо едва -едва улавливаю звук и то, потому что в режим ультра перехожу. Выдержка близится к нулевой отметке. Я в шаге нахожусь к краю, перед тем как полностью отключиться.

Но раздевалка развлекательного комплекса — совсем не место для избавления от девственных преград. В машине по комфорту куда приемлемей, но не с ней. Не с Василисой.

Сука, тормози!

Едва ли не в голос вынуждаю себя остановиться. Как возбуждать и доставлять удовольствие — мы научились, а как вальсировать до этого момента…Ну, такие уроки я прогуливал. Ускоренный курс мне бы пригодился. Экстерном сдать или как ещё, но, млять, усидчивость и здесь подкачает. Я не теоретик от слов, переходим сразу к практике и нарабатыванию опыта.

Рефлексы в деле и от них кости в буквальном смысле ломает. Кипа непонятных эмоций взламывают кодовые замки, которые я после Влады устанавливал. Как будто монтировкой за рёбрами срывает зажимы. Звенит в груди. Брякает сердце, будто и не оно вовсе, а ржавая железная погремушка.

Вдыхаю-выдыхаю через нос. Вдыхаю и полные лёгкие запах влажных Васиных волос трамбую. Выдыхаю ей в висок, приложившись губами к почти прозрачной мягкой коже.

Обнимая, просто пытаюсь успокоить Ромашку. Себя, блядь, заодно ввожу в равновесие из кручёных виражей. Отпущу и упорхнёт. По напряжению в ней чувствую и позиции готовности к старту.

Притихнув на мгновение, выжидает момент. Смотрит мне в кадык, а сама глубоко в себе окопалась. Она как будто не здесь, не со мной и мне её не достать. Независимо от того, что держу двумя руками, размазав у себя на торсе.

— Лисеныш, не молчи, а то я себя как-то стрёмно чувствую, — пушистик из меня говённый, как и седативный препарат.

Ромашку подкидывает злостью на уровень выше. Толкает меня в грудь. Оно, конечно, силёнок маловато, но предоставляю дистанцию. Беспредел – предела не имеет, однако границу вижу. На данном отрезке времени пересекать её нежелательно.

Желательно взять тайм-аут и пообщаться на нейтральных нотах. Спокойно. Сдержанно. Экспрессия нам не во благо, назло рикошетом отлетит.

Я вспыльчивый и отхожу с оттяжкой. Влада мои дрожжи вспенила. ЧП в бассейне добавило и хуёво стало всем. Радуга пошла курить. Ждём появления луча света и Васиной улыбки.

С этим негусто. Губы поджаты и трясутся.

Хреново.

— Тебя мои чувства не колышут, почему я должна, к твоим относится по-другому, — лучше бы кричала, чем утверждала отрешённо. Плечами несколько раз дёргает. Хватает воздух и подкатывает глаза.

Резонная обидка и тупик.

Вот так окольными путями посылают на хрен.

— Не волновали, я бы вёл себя иначе, — без претензий напоминаю, что мог беспрепятственно трахнуть и могу, не заботясь, а чисто утоляя похоть.

Она будет моя вся. Для начала — танцы с бубнами.

— Тебе девушек мало? Зачем ко мне привязался? Зачем? Надеешься на что-то такое…я на такое не гожусь, — всплеснув руками, выражает отчаяние, чуть не хныча.

— Долго объяснять и настроения для этого нет, — наказание какое-то твердить очевидное.

Я на ней залип. В мыслях одна Ромашка. С закрытыми глазами перескажу её силуэт. Нет надобности тужиться, чтобы представить. Голос её постоянно слышу, даже без наушников. Взгляд отвести не в состоянии. Она ахуеть какая сексуальная, что бы ни делала. Походка, взгляды. Особенно этот робкий, из-под ресниц. Я от него торчу, побойся бога, что представляю. Не выебать, естественно, а долго и утомительно, ага, восхищаться стонущим телом подо мной.

Мне под череп неодимовый магнит в тонну весом вживили. Притяжение немыслимое, и меня так по девкам не таращило.

Привалило, называется, счастье. Дождался грузовик с повидлом. Стою теперь напротив и слюну глотаю, потому что ромашковое повидло вредное и не подпускает к себе.

Трусы уже наполовину обсохли, пока мы вяжем короткие концы верёвок. Не связываются, ибо я в одного лямку тяну. Снимаю с вешалки свою сухую одежду и пакет с нижним бельём.

— На, — подаю пакет, руку вытянув и болтая на кончиках пальцев бирюзовые ручки-ленточки, — Надень, что понравится. С размерами должен был угадать.

Прекрасная моя Василиса бледнеет, кратенько задохнувшись набранным воздухом. Я не против восстановить ей подачу кислорода через инъекцию рот в рот, но под накалом её взбудораженности выхвачу по лицу, как по команде ать-два.

Выдаёт обжигающую магму не только пурпурным румянцем, сменившим бледные покровы на щеках. Вспыльчиво головой трясёт. Отмахиваясь и от меня от подарка.

— Вот оно, то самое. Макар, у тебя никакого уважения к нам. Ты у меня на глазах унизил свою жену. Я уже молчу, что…найди себе другую, которой будет плевать. Ко мне не подходи больше, — обобщает женский пол, прям за секунду становясь на защиту и в солидарность.

Теперь уже я готов рвать на себе волосы в агонии.

— Ты вроде умная, Ромашка, но где-то не догоняешь. Она сама себя унизила. Она мне никто, — намеренно Владу по имени не называю — Я не обязан относиться к посторонним людям с уважением, если они его не заслужили.

— И ты моё не заслуживаешь, — цепляется за мои же слова, переворачивая ядрёным раком.

— Заебись высказалась, — отражаю сердито.

Одновременно переводим глаза на дверь. Я нёс Васю на руках и не замкнул щеколду.

— Милена, что с тобой? — по циклону у Ромашки смена к более тёплой интонации.

Языкастая блондинка врезается, между нами, а там и без неё ледяные и нерушимые стены по кирпичику настроили. С ноги по препятствию не вломишь. Девочка не та. Я всё понимаю, но как бы люто бесят голословные обвинения.

— Нормально! Одну до слёз довёл, вторую взялся обрабатывать. Алё, чувак, такое безнаказанно не проходит, — загораживает Василису, повернувшись, как избушка на куриных ногах и мозгами устрицы, — Ты, прикинь, этот мудак жену дрючит за аборт. Ирискина, дурой будешь, если на его враньё купишься. Такие, как он, и заставляют аборты делать, чтоб потом этим попрекать.

Прикрываю глаза, цепенею следом. Всё, что я понимаю — Ромашку колотит просто пиздец. С безумством выискиваю глазами её глаза, но она прячет лицо. Успеваю заметить только мокрые дорожки слёз.

Крышесносно меня разъебали. Филигранно вытряхнув личное и, измарали грязью, настолько, что инцидент набирает баллы с размахом цунами на побережье, сметая весь прогресс с Ромашкой в хламину.

Влада отыграла жертву под аплодисменты, найдя свободные заинтересованные уши. Оспорить невозможно. Равносильно, что ссать против ветра.

Упираться рогом до посинения и доказывать, что ты не мудак, когда так хочется им стать. За шкирку выкинуть эту лающую лживыми сплетнями шавку. Василису встряхнуть и рявкнуть, чтобы никого не слушала и не верила никому, кроме меня.

Настоять на том, что глаза и уши её обманывают. Чувства не лгут, но я, блядь, на крови могу поклясться, что Ромашку пожирает неприятием ко мне.

На секунду аж вылетаю из действительности от такого поворота с заносом.

— Из раздевалки вышла, — с тяжёлой эмоцией во взгляде указываю напористой Милене путь к выходу.

Огибаю выставленный как препятствие подбородок, локти в бока и буфера. Порываюсь Васю перетянуть себе за спину, и ожидаемо она шарахается, кинувшись собирать свои вещи.

— Я с тобой не останусь, — эмоционирует руками, торопливо запихивая в рюкзак немногочисленный шмот. В голосе надрыв, и по нутру бьют тихие, но рваные интонации.

Влада торчит в женской секции, а по намеченному маршруту, маленькая пойдёт переодеваться именно туда.

— Здесь собирайся. Я тебя в машине жду, — не задерживаясь на выход, устремляюсь, херакснув со всей бурлящей дури дверью.

Петли как-то выдерживают.

Знаю, что должен оставить Васю в покое и не тормошить какой-то промежуток, но как?