Сука!

Терпеть не могу ребусы, но гадать не перестаю в каком отсеке у меня пробоина и оттуда хлещет, что вполне нормально хотеть одинаково сразу двух. Пылать похожими чувствами. Блядский гарем я разводить не собираюсь. Фактически все шансы с Василисой я самолично проебал. С Ариэль хоть каком кверху, но не сложится.

Я не побегу. Она не вернётся.

Открываю дверь, натыкаясь на бледного как поганка Самойлова. Рука его под пиджаком растирает в области сердца.

— Херова мне что-то. Воды принеси и окно открой…дышать…нечем, — тянет на шее галстук, ослабляя свободный узел. Пуговицы на горловине неловко пытается расстегнуть.

Оглядевшись, получаю возможность вникнуть в обстановку. Комната предназначена для отдыха не персонала, а приглашённых гостей. Громоздкий кожаный диван. За ним столик с алкоголем, закуской по случаю и графин, надеюсь, с водой, а не водкой.

Роман Витальевич конкретно осунулся, привалившись мне на плечо. Буквально на себе дотаскиваю его нехилый вес. Усаживаю, чтобы грудная клетка не подвергалась сжатию. Рубашку до половины распускаю. Затем по просьбе стакан воды наливаю. Нюхаю, естественно, чтобы запальной стопкой не прикончить босса.

Он пьёт и руки трусит.

Набираю скорую. Наобум поставив диагноз, что Самойлов готовится к обширному инфаркту. Указываю фельдшеру со двора и к пожарному входу подъехать. Лишняя шумиха нам ни к чему.

— Алю позову, — предупреждаю его, наблюдая, как на лице проступают потёки синюшной бледности и бурые пятна.

Херова – это скромно сказано. Ему плохеет на глазах. Состояние в геометрической прогрессии ухудшается.

— Альку не надо. После её паники, только в гроб ложиться, — неуместная шутка. По внешним признакам, он уже одной ногой там, — Со мной поедешь. Если копыта отброшу, женись заместо меня на этой дуре. Так-то она дура дурой, но богатой вдовой останется. Женись Резник, чтоб моё добро инструктору по йоге не досталось, — язык заплетается, едва разбираю, какую шляпу он несёт.

— Мне только Альки твоей в коллекцию не хватало. Выкарабкивайся, Роман Витальевич, сына забабахай и не ссы, прорвёмся, — поддерживаю, как умею, высматривая в дверной проём кого-то, кто метнётся навстречу скорой.

Сам опасаюсь Самойлова без присмотра оставлять. Совесть не дремлет. Чисто по-человечески зашквар, если с ним что-то случится.

— Думаешь?

— Уверен. Сам же хвастался, что конь-огонь по молодости был. Ебашь в больничке молодильные яблоки и вперед, навстречу новым приключениям, — бросаю нарочито ровно.

— Да, ну тебя, — пытается через силу улыбку натянуть.

— Прикинь, как ты будущим внукам подгадишь. На фото будут про деда узнавать, если Алька не спалит, тогда пиздец придёт родословной. Они дедом смазливого отщепенца начнут считать, — бодрю мятежный дух, но к чертям такие провокации.

Слышу завывание сирен и выбегаю на улицу, так и не выловив девчонку на побегушках.

Кутерьма с каталками и транспортировкой, но мне отказывают ехать с ними в одной машине. Не настаиваю и на своей еду. Самойлов, ещё до того, как тронуться, отдает команду, везти его в кардиологический центр.

Поддержка семьи в критических ситуациях — самое ценное, но мне незнакомо. Караулю в приёмном покое, накачивая в себя лошадиными дозами кофе из автомата. Спать совсем не тянет, подготавливаю себя морально, как лучше преподнести Ромашке наш окончательный разрыв. Для меня самого это непростительно. Отвращения только нет.

Всё к тому шло. С первого сообщения вело, что секс между нами случится. И он случился. Смысл посыпать голову пеплом, когда с вероятностью в двести процентов я бы трахнул Неземную.

Василису предавать не хотел и портить.

Испортил и предал. Доказывал с пеной у рта, что влюбился.

Влюбился. Люблю.

Именно поэтому скрывать ничего не собираюсь. Логичный разворот. Она меня не простит. Я и сам не прощу, но не жалею. Осуждать тоже нечего и спихивать на безумие страсти. Это не пластырь, чтобы на разбитое сердце клеить.

Я, блядь, разбил. Кусок от моего отломился и испарился, оставшись в ладошках Неземной. Вторую часть Василиса крепко держит, но мудаком буду куда бо́льшим, если оставлю ей довольствоваться половиной.

Она достойна иметь всё. И права она была.

Такой, как я, ей не нужен.

В итоге никому, но это мне привычно. Выживу как-нибудь.

У медсестры справляюсь о самочувствии Самойлова. Угроза миновала. Пациент отсыпается под препаратами и просят привезти необходимые для стационара вещи. Закроют Романа Витальевича недели на две.

Уже под утро к нему в угодья наведываюсь. Аля его не спит. Взволнована и по-домашнему, без светского лоска, смотрится искренне переживающей, когда докладываю, куда её благоверный делся с приёма.

Домой являюсь к двум часам, перекусив в столовой неподалёку. Душ, внеочередная стычка с Владой. Опять посылаю её и придирки без повода далеко в анус.

В три часа дня поджидаю Василису возле Университета. И это действо по ощущениям роднится с плахой. Отрицательный баланс предположений чем наш разговор закончится.

Тачки Орловского на парковке не обнаружено. Выцепить мне его не удалось, даже проникнув в отделение. Смена была не та, что принимала нас с Ромашкой, а в списках постояльцев он не значился. Пробил через Самойлова, что к их семейке без мыла не проскочишь. Короче, отлов дятла идёт полным ходом, но пока безрезультатно. Мои возможности ограничены, пусть и нацеленности вагон с прицепом.

Машина пижона торчит на преподавательской парковке. Сам он, натягивая перчатки, кого-то выглядывает на крыльце. Прям, блядь, копытом бьет, так не терпится.

Выхожу, не потрудившись запахнуть куртку. Ветер лупит в грудь и со свистом пролетает, словно там уже сквозная дыра образовалась.

Появившуюся Ромашку хаваю глазами. Дорога она мне настолько, что готов на коленях прощение вымаливать. Это не поможет. Делом доказал, кто я такой и на что способен.

Ей не чета и не ровня. Ниже гораздо и прав ни на что не имею.

— Привет, — перехватываю её внимание, загораживая собой пижона.

Увожу из-под носа сладкую девочку, только уже свою. Щемит в груди, что она не рада. Видеть. Слышать. Как будто холодом Ромашку сковало и мне не отогреть.

Вдруг она уже с ним, и я зря сопливую драму развожу. Так бывает, что в известность тебя не ставят, когда с концами послали. Не звонила же. Не искала и походу визита не ждала.

— Зачем ты здесь? — отворачивается, как только наклоняюсь к щеке губами притронуться.

— Увидеть и поговорить. Поехали, где народу поменьше, — берусь за ладошки, но и их у меня безжалостно вырывают.

Ромашка на взводе и не моя. Отстраняется. В глаза не смотрит, утопив взгляд через моё плечо.

— Я не поеду, Макар. С тобой никуда, — чуть не слогами добивает.

— А с ним? Торопишься? Или не хочешь заставлять ждать кого-то, кто лучше. Нашла того, кто нужен? — киваю, не оборачиваясь туда, куда она вглядывается.

— Ты хотел что-то сказать. Говори, — обращает на меня взор едва ли не гневный обозначаю его. На ресницах виснут, выкатившиеся слезинки.

— Я трахался с другой. Хотел бы, чтобы она была мне безразлична, но это не так. Это не бывшая. Об этой я ничего не знаю, кроме ника в сети, — усердно сжимаю подробности.

Признаваться также больно. Как смотреть. Как впитывать нанесённые раны. Пропускать через себя, потому что я это испытывал, но увечий принесло намного меньше, чем сию гребаную секунду.

— Знаешь, самое обидное, я даже не разочарована. Ты не прошёл тест на верность и… рекорд наверно, что продержался почти месяц, — сквозняк между зданиями завывает громче, чем Василиса мне высказывает. Ни упрёков. Ни истерик. С обвинениями также мимо, — Я тебя услышала. Дальше можешь не продолжать, — толкает в грудь кулаками, будто я ей не пройти, а жить мешаю. Дышать.

Света белого из-за меня не видно. И я, блядь, чёрная тень на ясном небосводе. О слёзы в голосе, натурально режусь, как об осколок звенящего хрусталя.