Во-вторых, платье, намеченное привести в порядок мой, внешний вид, село после водных процедур и стало шире в плечах и короче в длине. Зря я понадеялась на Иринку, доверив ей рассортировать вещи.

Надеть мне больше нечего. На колготках красуется дыра с пятикопеечную монету и две длиннющих затяжки. Бросаю в мусорку. Нацепив платье, более-менее прихожу к выводу, что всё не так критично. Допустим, выше колен, хотя обязано их скрывать, но срамоты не обнаруживаю.

Мокрыми руками сглаживаю пушистость на голове.

Выхожу из ванны. Вхожу в спальню, предварительно перекрестившись. Обуревает меня назойливое чувство, что прыгаю в пропасть и страховочная тарзанка, какая-то ненадёжная.

Макар сидит на стуле. Оскар, за редким случаем дозволяющий себя почесать за ушком, развалился у него на коленях и тащится, утробно мурлыча. Ему чешут пузо, а это совсем из ряда вон.

Взгляд у Резника тёмный и волнующий. Впивается в меня, не тая животных инстинктов.

Боже!

Беспардонно перелопатив папки на компьютере, он отыскал аудиозапись. Феля всегда с восторгом реагировала, как я пою. Однажды на Восьмое марта, нашла где-то частную студию, и там мы качественно с аранжировкой записали четыре песни.

Не сказать, что сейчас играет самая мной любимая, но я этого дико стесняюсь. И папка подписана именно так, как мне её переслали. Моим именем.

— У тебя ахуительный голос, — отражает хрипло и бархатисто. Смотрит на мои голые ноги, обливая чем-то вязким и жгучим кожу. Касаясь взглядом колен, просто и необъяснимо, трогает их буквально физически и разводит, устремляя зрение выше.

— Это всё обработка. С ней и заика звучит …эм …как оперный певец. Знаешь, я вспомнила есть у меня одно пособие по английскому, — тарахчу, как пятилетка, пытающаяся объяснить кассиру, что мама её послала за мороженым, а не за пачкой макарон.

Поворачиваюсь спиной, приподнимаясь на носочки, чтобы достать глоссарий для туристов.

Стремительное нападение Резника ощущается ударом хлыста по чувствительным точкам. Он быстр, как ягуар. Глазами я моргаю медленней, чем он вбивается в меня со спины.

Руки ложатся на бёдра. Стиснув их, комкает платье до самой талии и там, обожжённым обручем, пережимает.

Не знаю, о чём думаю, но, к своему удивлению, не совершаю попыток вырваться из его одуряющей хватки.

— Макар…это слишком, — шепчу равно и пульс мой колотится, застигнутый и зафиксированный ни пике показателей.

Страх и оголтелый трепет, а среди них нет ни одной здравой мысли, или поводов сказать ему прекрати.

Макар не останавливается на объятиях обнажённого живота крепкими горячими пальцами. Носом толкается в кромку волос под затылком. Ртом всасывается в шею.

А дышит, господи -боже, будто дракон, испепеляя своим жаром.

Щёлк. И, между нами, только музыка, но я не слышу свой голос.

Падают звёзды …. Плавленый воздух…Так наэлектризован Музыка ворожит

Падают звёзды…Рано ли поздно …Ты будешь очарован И не заметишь, как…

Обману тебя…заманю тебя…*

— Ч-ш-ш…ничего плохого не сделаю…хочу твой запах. Попробовать тебя хочу…на вкус, — вкрадчивый, возбуждённый тон, крадёт последние остатки скованности.

Да, уж. Успокоить Макару явно не удалось. Вспорхнув крыльями, изворачиваюсь, что становится опрометчивым и фатальным действием.

Я...С ним…Лицом к лицу.

Жалит губами мой рот. Опаляя свирепостью поцелуя и языка, ворвавшегося и загасив своим вкусом. Нагребаю в ладони его мускулы на плечах, стараясь задержаться на земле стоя, а не упасть. Мой контроль под его напором утекает как песок сквозь пальцы.

А пальцы его уже оттягивают резинку трусиков.

Не угнаться мне за его нетерпеливыми движениями. Он везде. Лижет и покусывает, смещаясь на горло. Оседает на колени, царапая зубами у края рёбер, а потом ещё ниже увлажняет бесцеремонным языком, скользя по животу.

Между ног копится пульсирующее нечто. Ластовица трусиков вдруг мокнет. Вроде ужасающе неприлично, выталкивать влагалищем столько секрета. Но тяга к познанию давит, и я всего лишь всхлипываю.

Он сумасшедший!

Абсолютно невозможный и притягательный.

С хрипом выдохнув. Исторгнув обезоруживающий рык. Размазывает по всему моему телу бурную дрожь и вибрацию. Про всполохи живого огня не буду…они не прекращаются после того, как он ринулся атаковать собой.

Вплетаю непослушные пальцы в грубые волоски на его макушке. Дополняет ощущения, взрывая меня, будто комету, пересекающую слои атмосферы. Чудно́, что я не сгораю метеоритом.

Макар обхватывает ягодицы, попутно сжав и растянув половинки. Мнёт обескураженную плоть жадно. Носом продавливает от низа живота к сердцевине пожара.

Заставляет закинуть ему на плечо ногу. Ахаю, когда он и вторую укладывает, присаживая в таком ракурсе, что моя беззащитная промежность перед его ртом. Шевельнусь или сдвинусь — упаду. Крепче держусь за его шею, чувствуя, как перекатываются, приняв на себя груз, жилы и распалённые мышцы. Именно это меня завораживает. Твёрдое натренированное тело. С острым запахом похоти, бьющее в ноздри пьянящим эфиром.

Одежда вся на мне, но вызывает раздражение.

Полоска хлопковых трусиков едет в сторону. Губы и язык Макара, не теряя ни секунды, ныряют туда. Пошлым поцелуем вбиваясь в складки. Ничего не остаётся, как задержать дыхание и тонуть. Падать на глубину, пребывая в тумане, не желающем испаряться из головы.

*ETOLUBOV ( Обману тебя)

В теории, набросившись, Макар должен был напугать. Тело отдельно от мозга, решает за меня, что бояться нам нечего. Вся сила его рук направлена на том, чтобы держать, как титан на плечах вес, превышающий средний.

Я никогда не слышала, чтобы в такой позе делали то, что он делает. Утробный стон ощутимо врезается в промежность. Одновременно с пламенем дыхания и порочным ртом.

— Мака…Мак…Макар, — с его именем лепечу неясную потребность то ли оттолкнуть, но путаюсь пальцами в коротких волосках и давлю на затылок, прижимая к себе ближе.

Закрываю глаза, потому что пальнувшее удовольствие разрушает. А он лижет стреляющий током клитор, растягивая эти разряды до входа в тоннель, где стенки влагалища, покрытые сеткой незащищённых проводов, в спазмах выплёскивают огромное количество смазки.

Благо, я не настолько набожная, чтобы признать это грехом. Относительно разбираюсь в откликах своего организма, и вот Макар выжимает из него максимум.

Хочу спросить: нормально ли ему дышать? Не слишком ли сильно я прижимаюсь?

Забываю вопрос. Забываю, как раскрытыми губами ловить воздух. Кислород заканчивается. Пред глазами раскачиваются белые бумажные птицы, становясь цветом взбесившейся радуги. Сверкают, будто светоотражающие полоски посреди ночной трассы. Хотелось бы знать, куда меня несёт на бесконтрольной скорости. Лишь бы не в кювет.

"Каждый охотник желает знать, где сидит фазан". — Проговариваю про себя весь спектр цветов, заключённый в коротком стишке, перед тем как…

— Ах-х-х…м-м-м-а-а-х-х-х, — заглушено стону, сомкнув рот, чтобы не взвизгнуть.

Макар, мало того, что вонзает язык прям туда, собирая сочащиеся сгустки и их глотая. Он пьёт из меня, как из речки, которая всё течёт и течёт. Вернувшись напористым мазком к ноющему бугорку клитора, посасывает его. Голодно, как животное, бродившее месяцами по лесу без пищи, а здесь дорвался.

Господи, какой же он пошляк. Делая такие …возбуждающие вещи. У меня втянутый живот липнет к позвоночнику, не выдерживая накала.

Напоказ. Громко. Смачно. С влажным хлюпаньем затягивает складки.

— Остана…Б-о-о-о-ж-е-е…нет...не прекращай, — несуразно всхлипываю. В прямом и переносном смысле хочу соскочить с него.

Планета Земля сначала крутится, затем вертится. И на меня потолок падает, но он почему-то мягкий. Вгоняю ногти Макару в затылок, когда он рассекает твёрдые, обжигающие линии вдоль нижних губ и снова вколачивает язык туда, где обычно членом стремятся трахнуть. Резнику этого не нужно. Он и языком справляется. Загоняя усиленную, подвешенную для разговора и не только. мышцу. Кружит по входу и будто оттуда закручивает воронку, распространяя тёмный омут порока по всему моему телу.