Сладко. Влажно. И нет под ногами почвы.

Макар…Макар…Макар…

Цепляюсь за него беспорядочно, скрипя грубой курткой, натянутой на великолепных плечах.

Хватит!

Хватит!

Боже!

Дышать становится нечем. Чёрные мушки пролетают перед глазами, вот тогда я отрываю себя насильно.

— Мы не можем, — из глаз моих не слёзы, а град падает на щёки.

Мне больно и говорить, и вглядываться в хмурое лицо, покрытое сеткой мимики, говорящей о непонимании.

Я и сама чувствую себя ёжиком колючим, попавшим в незнакомые кусты. Не зря мне интуиция твердила, что Резника я не потяну морально.

— Почему? Ни хрена, Вась, не пойму. Отец как? — настораживается моими попытками отдалиться, не выпуская из пламенного обруча. Держит за талию на вытянутых, якобы я граната без чеки, и он никак не сообразит, как меня аккуратно обезвредить.

— С папой хорошо всё. Тьфу, тьфу, — машинально через плечо сплёвываю, чтобы не привлечь сглаз ко всему прочему, — Макар, когда ты к Лексу на разборки поехал, ты его избил?

— К чему этот вопрос? Избить кого-то — не подвиг, и я таким не хвастаюсь, Ромашка, — сводит губы в суровую складку. Адамово яблоко частым ходором по горлу рассекает. В зрачках как из ниоткуда вспышки ярости сверкают.

Я сейчас невыносимо чувствительная ко всему. Слизываю биометрические показатели. Яснее ясного становится, что избил и избил жёстко.

Навыки боевого самбо в помощь. В прошлом рукопашные бои и закрытые ринги, а на них месят соперника в фарш и лепят котлеты.

Мне всё ясно. Внутри только пасмурно от набежавших чёрных туч.

— Вопрос к тому, что ты человека инвалидом сделал на всю оставшуюся жизнь. Как прикажешь, к тебе относится? Закрыть глаза и улыбаться? Сексом заниматься, как ни в чём не было, пока он там лежит, пострадав от твоих рук? — махаю кистью в направлении отделения.

Горестно, что Резник вину за собой не признаёт. Скорее в меня обличительно вглядывается. Как будто я дура невменяемая и несу чушь собачью.

— Я тебя сейчас убеждать должен? Взрослая же, чтобы не кидаться с полпинка, — хмыкает, разжимая хватку, и без его объятий холодно.

Отхожу, обнимая себя за плечи.

— Мог бы и объяснить, если есть чем оправдаться.

— Я не обязан оправдываться, — режет с поразительным гонором. Слышится мне невозможно грубым и отстранённым. Завершаю про себя, что объясняться Макару не пред кем. Я для него особой важности не представляю.

Вполне объяснимо. Он меня трахнул, можно и не распаляться больше.

— Мне всё про тебя понятно. Уходи, — подхватываю зубами трясущуюся губу. Ладошки в замок сцепляю и стискиваю.

— Ни хера ты, Ромашка про меня не поняла. Со мной поехали, — нажимает властно и меня подкидывает.

Я что ему бродячая кошка без своего мнения. Погладил ласково и расстелюсь перед ним.

— Я останусь. Лекс нуждается во мне и…я не могу как ты, — само из меня вырывается. Так закипаю, что даже мрачный взгляд Резника не останавливает. Обида звенит, как колокол.

Ляпнула совсем не то, что хотела сказать. Я хотела…Хотела про сестру. Мне её дожидаться, а то она поздним вечером по темноте будет мыкаться.

И…

Всё на этом. Окончательно. Точка такая жирная, что расплывается, превращаясь в кляксу. Чёрным - черно в глазах.

Макар рубит кивком, на свои мысли, которые он не озвучивает. Поворачивается и уходит.

Охватывает поистине жуткое чувство бежать за ним. Остановить и попросить остаться, а напоследок бабахает, что я пред ним виновата. Именно этим и сводит в солнечном сплетении до жжения.

Он больше не придёт. Я его больше не увижу.

Неугомонному кренделю был вынесен несудебный запрет — приближаться к Василисе, разговаривать с ней, слать что-либо. За угрозы и шантаж он получил телесные повреждения средней степени тяжести.

Никак иначе, я не мог среагировать, если он к моей непорочной Ромашке подбивал клинья. Причём я натурально вбивал в него за каждый косяк и сообщения, но своё бешенство я контролирую умеючи. Не первый год замужем в потасовках. Ещё в детдоме научился доносить информацию без отягощающих последствий для закона.

Я осознаю, чем чревато раскроить хребет, и не допускаю подобных промахов. Здесь я убеждён, что говняный представитель сильной половины человечества надул вранья Василисе в ушки.

Это как-то не так цепляет, как то, что она безоговорочно верит. А у меня блок на распространение с девушками о мордобоях. Для меня противоестественно кичиться, когда, куда и кому вмазал.

Сливать злость на своей девчонке для меня неприемлемо, поэтому к десяти утра подъезжаю к пропускному пункту у больничных ворот, к той части, где находятся стационарные отделения.

Вчера нас без проблем пропустили, а сегодня, блять, избушка на клюшку заколочена, и проезд перекрыт шлагбаумом. Разумею, что подвязки у гандона в клинике неслабые, коли договорился обо всём чётенько и гладенько.

Не снимая задницы с байка, спускаю на землю ногу, терпеливо дожидаясь, пока охранник выцарапается из своего домика и подойдёт.

— Проезда нет. Вам если к пациенту, то через приёмный покой, — не доходя полуметра, кричит.

В приёмном покое я уже засветился, и гнали оттуда поганой метлой. Моё имя и фамилия этого орла недобитого вызвало натуральный фурор. По команде заведущей, конкретно мне, отказано в посещениях.

Не странно, но подозрения вызывает.

Лады, к чему подставлять охрану. Люди они подневольные и, есть у меня свои рычаги давления в обход системы. Своего рода обжился блатом и завёл нужные связи.

Цепляю шлем на руль и скидываю перчатки.

— Добрейшего утра, Роман Витальевич, — набрав Самойлову, ухмыляюсь на его чертыханья в трубку.

У него во владениях огромное множество зданий по всему городу. Человек он влиятельный и криминалом не гнушается, зато не уважает всех, кто перед ним пресмыкается. Я его при знакомстве хуями покрыл, зная кто он такой, но и он не миндальничал с наездами, потом вырулили, когда объяснил, что завязываю с Мавзичами якшаться. На том и сошлись, найдя общие интересы.

— Хули, что утро, что вечер мозги вытрахали. Ты какое коктейльное платье предпочитаешь. Короткое, цвета всратой чайной розы или точно такое же, но не такое, а на сантиметр длиннее пудро-розовое, — извергает заковыристый мат на засыпку, приходится трубку отстранить от уха.

— Да, я не понимаю в этом ни черта, — ржу, ибо его выпендрежница Аля, кого угодно до печёнок достанет.

— Вот и я так же. А ты что хотел?

— Попросить. Мне тут в главной городской, кровь из носа, нужно попасть в отделение нейрохирургии, а злые санитары не пускают, говорят: рылом не вышел.

— Ты? И не вышел? Какие они нехорошие. Твое рыло неплохо на билбордах смотрится, вчера перед окнами моего офиса растянули. Сижу теперь любуюсь. Посодействую, не вопрос, а что там надо-то?

— Да так, навестить кое-кого и убедиться, что он лежачий.

— А если нет, то уложить. Это по-нашему. До завтра терпит вопрос? Я в течение дня дорожку смажу, и тебя примут с почестями.

— Терпит. Спасибо, — нажимаю отбой, потому что на том конце разворачивается нешуточная женская истерика и матюги Самойлова.

Время тянется, как резина. В Импульсе терпимо и относительно разгружаю мусор из головы, используя Ярика в качестве мальчика для битья. Он для надёжности капу вставляет, подметив, что у меня шерсть стоит дыбом и дымится.

До самого вечера потею в спортзале, пока уборщица не начинает при мне маты хлорировать и выпроваживать домой.

Василиса от меня гасится, но и не пишу, через сестру узнаю, что она с Орловским не пересекалась после моего ухода.

Мне необходимо что-нибудь разбомбить, чтобы удержать себя и не сорваться к ней. Гнать жесть на эмоциях можно было с Владой. Она доводила кипения и, скандалы с переходом на личности, стали ежедневной нормой. Меня заебало, она, как та безмозглая рыбка, через полчаса ничего не помнила.