Разворачиваю её и опрокидываю раком на спинку кресла. Юбку откидываю на поясницу. Трусы отвожу. Без долгих подготовок освобождаю член и натягиваю презик. Напряжение скопилось, ищет выход и походу, трахнув Ульяну никуда не денется.

Технически расслабит, но это как обычно. Главное знакомо. Важно, что привычно, трахать, не задумываясь. Физиология и никаких чувств.

Рублю стояком в увлажнённую смазкой промежность. Ульяна верещит, принимаясь вихлять жопой в скоростном темпе. Хлёстким шлепком осаживаю, чтобы орала тише и не спалила мелкое хулиганство.

Тяжело вклиниться в процесс, когда аппетит разогрет другой. Возбудила его Ариэль, трахаю беспощадно некачественную Ульяну. Сумбурный лепет фальшивыми нотами ломает слух.

— Ебись молча, Уля, — сухо предупреждаю, не прекращая её долбить, на автомате врубаюсь.

Всё, как всегда. Ничего необычного. Ощущения никакие. Сравнимы с тем, как нашаркивать член кулаком, только что слизи достаточно. Уле по кайфу. Она дёргается, постанывая вполне натурально. Судорожно хватается пальцами перед собой. Мне по всем признакам кончить внутри неё не судьба.

Из благородства довожу возбуждённое тело до трясучки и вопля. Успеваю ладонью заткнуть Уле рот, как она буйно встряхивается в конвульсиях. Пусть хоть кому-то полегчает.

Меняю конфигурацию, пока её ещё не отпустило. На колени ставлю, не предлагая, а настаивая отсосать. Без вопросов кидает губы со смазанной помадой на член.

Я затылком бью в стену. Глаза закрываю и стараюсь не слушать, как она жадно чавкает, заглатывая в самое горло, без моей на то помощи.

Образ под прикрытыми веками собирается спорный. Странный — это ещё мягко сказано, но не отнять, как гармонично клеятся ахуительные волосы Ариэль с невинными и вряд ли целованными губами ромашки-Василисы. Глаза её же с хлопающими растревоженными ресничками.

Пах стремительно обдаёт жжением. Юзом ведёт от края рёбер до стратегически точной пульсации в яйцах. Гасит в полновес. Впиливаюсь Ульяне в рот до основания и держу, пока выплёскиваю накопленную сперму. Рывками жалю лёгкие, выдувая из них спёртое дыхание.

С одной стороны, заебись, а с другой…

Уля смотрит на меня, как будто я ей что-то должен. Застёгиваю ширинку и хлопаю по щеке. Погладить, но это как-то слишком. На слова после секса у меня лимит. Спасибо и свободна, будет лишним озвучивать.

— Я могу на сегодня отпроситься. Если ещё хочешь, поедем к тебе, — не дождавшись похвалы, одеваться также не торопится.

— Нет. До ночи в клубе проторчу, — незаметно для себя обнаруживаю телефон в руках. Самое, блядь, непристойное удаленное приложение уже скачивается. Никакой мистики. Я тупо просрал момент, когда начал его загружать.

— Уверен? — Уле по моему тону непонятно, что это был последний раз, когда мы пересеклись.

— Уверен.

— Почему?!! — восклицательно и вопросительно пристаёт. Оденься для начала, но ей нормально.

Восстанавливаю удалённый аккаунт на сайте. Воскрешаю переписку. Ульяна пытается голыми сиськами зацепить мой взгляд, но по иронии в дверь прилетает смачный удар кулака.

Тренер вернулся и не сказать, что для меня это прям неожиданно и врасплох. Вандализм в его кабинете — мероприятие заранее спланированное. У нас с тренером довольно жесткие рамсы, но только не я, а он их попутал.

Из забрызганного грязными потёками окна маршрутки, вижу расхаживающую сутулую фигуру Звенияйцева. На нем вислоухая шапка с оттопыренным меховым козырьком. Расхристанное драповое пальто, усыпанное крупными катышками и кошачьей шерстью. Оно ко всему как в жо…побывало. Мятое по низу, хотя не сказать, что из дешёвых.

Жульберт не бедствует. Его родители сдают в аренду несколько торговых площадей. Его мама держит магазин пряжи, а отец, точно не знаю, но по рассказам Жулика осваивает Дальний Восток. Его бабушка, в прошлом профессор гуманитарной кафедры и человек старой закалки.

Поджидающий меня кавалер, мечется вокруг разбитой колёсами лужи. Она разлилась из-подо льда на стыке тротуара и асфальта. Получив такую возможность, выскакиваю из маршрутки, якобы не замечаю его. С ускорением перебегаю на противоположную сторону улицы, чтобы оторваться от преследования и спокойно добраться до Универа, а там до начала пар просижу у методистов.

— Ирискина! Ирискинааа! Подожди, куда втопила, — Жулик догоняет, пихая в плечо, чтобы затем вырасти перед самым носом.

— Привет, — обхожу его и двигаюсь дальше.

На что надеюсь, неизвестно. Интуиция и тактичность у Звенияйцева при родах ампутирована. Тащится за мной, порываясь прицепиться под руку.

— А ты выспалась сегодня, как помолодела вроде. Обычно лет на тридцать пять выглядишь, а сегодня больше восемнадцати не дашь. Мешков под глазами нет, — добротно так разбивает в пух и прах мою самооценку.

Типа по обычаю я Иришка чики -пики, а тут вдруг начала вести трезвый образ жизни и похорошела. Будем честными, мешков под глазами у меня нет, и за тридцать я не выгляжу. Мне часто меньше дают лет, чем на самом деле. На прошлой неделе даже паспорт спросили, когда я папе сигареты покупала.

Вот что ему ответить в том же ключе? Что он выглядит опрятней чем обычно? Так нет этого. Вру я плохо. Язык еле ворочается, когда приходится себя перебарывать.

— Чудесный комплимент, — потеря малокровная, а язвительность Жульберту нипочём.

— Бабуля тоже цвела и пахла, когда я на ней утром опробовал, — перебегает вперёд, выставляя обувь, годов эдак семидесятых выпуска, — Смотри у меня ботинки новые и шапка, — дёргает шнурки на ушанке, я озираюсь, прикидывая есть ли среди проходящих студентов знакомые с одного потока.

Мне и без Жулика хватает нервотрёпки. Я в прошлом году отказалась писать за Свободину курсовые. Она тупая и мстительная, до сих пор день через день устраивает пакости. Добавь сюда Орловского с его приставаниями, так вовсе походы на лекции мёдом не кажутся.

— Супер! — шаг прибавляю, но эффективность устранения, скатывается к днищу.

Тропинка ближе к воротам сужается, и мы идём рука об руку, являя собой колоритную парочку ботанши и фриковатого зануды. Красиво, наверно, смотримся. Нас хоть в одно сердечко на День святого Валентина лепи.

— Мне тоже нравится, а ещё заметь бесплатно. У ба приятель умер, жена его вещи раздавала, ба успела почти не ношенные урвать. Завтра свитер и рубашку надену, чтоб сразу всеми обновками не шокировать, — он роется в кармане пальто, вытягивая оттуда пожамканный целлофановый мешочек со слипшимся зефиром, — Это тебе, чтобы потом не говорила, что подарки не дарю. Там их пять было, но я две съел, пока тебя ждал, — протягивает на раскрытой ладони.

Страшно представить, из какого места он достал это угощение.

— А я…я…анализы сдала, мне сладкое нельзя. И у меня диета строгая. Ты не носи ничего, а то жалко будет выбрасывать, — спотыкаюсь, чтобы собраться и не толкнуть его на клумбу, затем бежать на край света.

— Как хочешь. Ты, Ирискина, сильно важную из себя не строй. Ты ж далеко не красавица, я и лучше могу присмотреть, а то последнее время ведёшь себя неподобающе. Шляешься со всякими, оно не слишком приятно, имей в виду, — нахохлившись вдруг заявляет мне это.

Терпение моё, как хиленькая шлюпка, напарывается на рифы и раскалывается.

— Ты парня со мной вчера видел. Это мой парень. Мы с ним встречаемся, — раздухарившись, едва ли не выкрикиваю.

— Да, ты чо врёшь -то. На кой чёрт ему сдалась залежалая селёдка, — быдловато взрывается Жульберт, становясь явно огорошенным плохими для него новостями.

Никто ведь не проверит и не поймает меня на лжи. Ну, скажет он кому-нибудь и не поверят, зато отстанет.

— А тебе на кой? Жулик, мой Макар страшно ревнивый, увидит ещё раз вместе, может и глаз тебе подбить. Я вчера его еле уговорила этого не делать.

— Короче, понял я, что ты Ирискина шлюха! — выплевывает резко и уши вянут.

— Вот именно и бабушке твоей не понравлюсь.

У меня камень с плеч валится. Да и ладно, что репутация подпорчена. Почему-то меня не огорчает и не омрачает лекции, которые проходят относительно спокойно до появления Орловского.