«Моё условие. Ты его выполнишь?»

Нептун:

«Я подумаю»

Нептун:

«Впереди у нас вся ночь. Не теряйся, Неземная, и не выходи из чата. Ты мне нужна в качестве группы поддержки».

Ариэль:

«Я здесь. Кидай черновики, сама выберу важное)».

Первая улыбка от неё в диалоге. Запаренный мозг пыжится подобрать слова для Лили, но пока строчу не ей, волен отпустить себя и изливать душу до сухого остатка.

Встречаю хмурое утро и опять, по наезженному маршруту, оказываюсь у дома Ромашки. Лекции у неё начнутся в десять. Сверяю расписание, которое заснял.

Выйдет минут через семь.

Припарковавшись возле подъезда, разворачиваю колесо байка поперёк для устойчивости. Снимаю шлем и вешаю на руль.

Вполне вероятно, я слишком наглею, нахватавшись с неба несуществующих звёзд. Повод поздороваться высосан из пальца.

А как устоять, когда мне и голос Ромашки — уже кайф по венам. Поддаться неизбежному проще, чем ломиться через сопротивление. Но когда меня это пугало или останавливало?

Вот именно, никогда.

Мы разошлись. Исправлению содеянное не подлежит.

Оправдываться совсем не моё.

Я не готов принять, что, между нами, всё рассы́палось и покрылось пылью. Удостовериться, всё ли у Василисы относительно нормально.

По сути, отмазка.

По правде, мне до кислородного голодания нужно подышать с ней одним воздухом.

Хотя бы так…

Хотя бы через прослойку.

Лелея безумные надежды, наблюдаю феерический выход цветочной феи из подъезда.

Ступенька. Шаг. Ступенька.

На Ромашке свободное бежевое пальто. Полы разлетаются при ходьбе, и коленки, обтянутые плотным нейлоном, видятся верхом поражающей сексуальности.

Внаглую Ромашку досматриваю, потому что оторваться Не-воз-мож-но!

На шее объёмный шарф. Он и голову покрывает. Василиса держит очки, стряхивая с них невидимую соринку, затем надевает. И…

Видит меня.

Спотыкается, очевидно, от неожиданности. Не успев сгруппироваться, выставляет ладони.

Я быстрее очухиваюсь и ловлю.

Ловлю не только её. Ловлю крупнокалиберный выстрел в сплетение сердечных мышц от её робкого, из-под ресниц пущенного взгляда.

— Макар…— сорванным шёпотом.

— Привет, — перехваченными связками травлю, как будто их обожгло тем самым сладким.

Сладким выдохом мне в лицо опаляет. Переплавило и…

Целую.

Неудержимо тащит, едва вторгаюсь языком в податливый и нежный рот. Распирает буйно, когда сливаюсь в неразделимую спайку с губами не будто и не якобы, а натурально шелковые. Влага горячая расплывается на рецепторах, как забористый раскалённый сахарный сироп. Ниже по груди идёт обвал. То ли камни, то ли угли, то ли внутренние органы самоубились от восторга и падают скопом.

Своего ничего не ощущаю.

Ромашка не шевелит губами. Я не особо двигаю. Замедленно обсасываю и втираюсь в её ротик. Она шлифует ладошками мою щетину в том же заторможенном состоянии.

Наверно ступор вызываю, прижав к себе излишне крепко. На пояснице пятерню размещаю. Затылок обволакиваю всеми пятью на ладони. Проникновение в личное пространство, конечно, обескураживает. Проникновение со взломом.

Обведя языком дугу по нижней и отчего-то выпяченной губке, размораживаю Ромашку. Она всем телом трепыхается, оживая и предоставляя больше доступа к себе.

За растерянностью следует отдача. Температурная шкала мгновенно к сотке подлетает.

И цепляется маленькая за меня, выстаивая ненадёжно. А я её держу с щемящим чувством, что ускользнёт и отпускать придётся, но пока…

Нацеловаться бы с Ромашкой на двести лет вперёд. Чтобы памяти хватило её невыносимо вкусных губ.

Не хватит. Даже если сутками сосаться.

До знобящейся россыпи на коже. До стёртых. Припухших. Влажных. Блестящих. До искусанных. Потрескавшихся. Обветренных.

Чтобы болело и напоминало, как это ахуенно. Непередаваемо. Горячо. С томным подтекстом. С выраженным погружением. Обязательно вдребезги и рычать хочется.

Терзаю её без остановок. Смажу, замешкаюсь и упорхнёт.

А мне не хватит. Мне мало.

Себя тоже терзаю. Заблаговременно морю голодом, потому что кроме краденого поцелуя более существенного не перепадёт.

— Маленькая моя, — не отрываясь от Васиных губ, в них же и хриплю.

Барьер. Стена. Сотрясение. Лобешник в смятку.

Ромашка в себя приходит. Трезвеет и вспоминает, что обязана сопротивляться.

Механика в разъеб. Каркас расшатан. Туловище не подчиняется, и самоконтроль, как металлом списывается в утиль.

Как конченный беспредельщик, несмотря на активные ужимки, вырваться Василисе не позволяю.

— Ты зачем…ты зачем…зачем ты здесь? — запыхавшись и розовея после инцидента, выглядит, словно её ураганом в бермудские дебри занесло.

Можно не пугаться. Она там не одна. У нашего притяжения нет конфликта, есть прения, и их специфика не обозначена.

Мне её нельзя. Совсем никак.

Напоминать себе бесполезно, хоть тресни в рёбрах.

Перевожу ладони на гибкую талию. Глазами пожираю переполох на её личике.

— Хотел увидеть. Как ты? — перенимаю Васины ладошки, которые она для сохранения оптимальной дистанции, выставляет мне в грудь.

Нагребает в кулачки свитер под курткой. Она опять без перчаток и пальцы опять холодные. Растираю своими. Дышу на них. В центр ладони беспрестанно тычусь губами.

Сегодня ко всему прочему ветрено. Сквозняк гуляет между зданий.

— До твоего появления было хорошо, — не исключено, что швыряет в меня шпильку в отместку за суету.

Я навел, я и получаю укол шпаги. Но ведь не скрещиваю. Спорить не собираюсь. Да, и как-то Василису тревожить в планах не числится.

Жду, что ли, от неё чего-то. Удивительно, но жду.

Зелёный свет. Сигнал красной ракеты. Можно не в небо выпускать. Можно стрелять мне прямо в висок. Пульс частит и рвёт захудалые вены, как струны. Короче, пальни она мне ракетой в голову, ощущения незначительно поменяются.

— Ммм, хорошо, но скучно, — размышляю больше вслух, борзея сверх меры.

Мощу задницу на байк. Ромашку затаскиваю между ног, при этом дотошно глодаю ртом прозрачную тонкую кожицу на её запястьях. Всё это время она пропаливает на мне ожоги взглядом.

— Макар, так нельзя делать, как ты делаешь.

— Нельзя, — соглашаюсь, — Интеллект у меня, увы, не искусственный. Сердце тоже живое, и оно тебя любит. Бесповоротно, Ромашка, по классике. Я вас любил. Любовь ещё, возможно, что просто боль, сверлит мои мозги. Всё разлетелось к чёрту на куски. Я застрелиться пробовал, но сложно с оружием, — цитирую ей Бродского по памяти. Отложилось из однажды и случайно прочитанного, сейчас всплыло.

— Подлец бесчувственный! Совсем не понимаешь, что ты меня наизнанку выкручиваешь, когда рядом…когда целуешь…да, блин, когда смотришь вот так у меня сердце не на месте. Оно вылетает! — давится обиженной страстью.

Виснет Ромашка с полураскрытыми и нацелованными губками, подбирая, как ещё меня обозвать.

Не старайся, я и так в курсе, что первостатейный мудак.

— И ты меня кромсаешь, когда тебя нет рядом.

— Ты сам виноват!

— Знаю, Вась, и ты вправе мне за это по роже двинуть, — упираюсь носом в румяную щёчку, — Я с Лилей разговаривал. Подал заявление на развод, через месяц освобожусь от штампа. Скорее всего, уйду из Импульса, но пока не решил. Уехать или здесь остаться, — не уточняю, что с сестрой до утра голосовыми обменивались через посредника.

Неземная переводила и тоже не спала. Про то, чем я себе душу выматывал, Лиля не помнит. Зато будто вчера ей в память врезалось, как я шалаши из тряпок на раздолбанной кровати строил для неё. Вырезал из бумаги трафареты. Показывал мультики из старой книжки сказок. Ламповый телек материны собутыльники грохнули. Книжку я из магазина стащил, по картинкам в ней выводил контуры и фонариком подсвечивал. Читать уже позже в детском доме научили. Но это было не суть важно. Важнее было мат переорать и опездюлиться. Лилю крики пугали, а меня мать и все, кому ни попадя лупили, чтобы не мешал и вёл себя тихо.