Нажимаю на наружной камере вызов. Спустя четыре долгих появляется изображение заспанной мордахи. Переполошённая чутка деваха, одевалась, видимо, на ходу. По внешности из обслуги кто-то.

— Хозяев дома нет, — подтверждает мои догадки, тонким голоском.

— Алекса где можно найти? — старательно облагораживаю харю приветливой улыбкой.

Иначе увидит кровавых Лексов у меня в зрачках и не скажет координаты местонахождения уебка.

Армагеддец уже близко.

— Он с отцом уехал. А вам зачем? Если что-то передать, я передам, — услужливо блеет.

— На словах мне не пойдёт. Я ему должен много денег. Хочу лично отдать, а то уеду вечером и ещё долго здесь меня не будет. Подскажи-ка, хорошая, куда они поехали? — кошу, блять, под дружелюбного милаху.

Нутро выворачивает от натуги. По ощущениям в дороге выплюну кислоту и желчь.

— Сказали в охотничий домик. Он там за Знаменкой, пять километров от города. Едешь по трассе до указателя, потом налево километров десять по прямой и за бархатной ямой как раз их коттедж. Ты же не бандит? Не похож на бандюгана, а то я что -то разболталась, — спохватывается глубоко с опозданием.

Я не бандит. Хуже. Потенциальный убийца.

— Нет, конечно. Друг его, почти лучший, — мирным тоном усмиряю, озабоченно уставившуюся в камеру, девчонку.

Вежливо и спокойно. До поры.

На трассе тоже. Осаживаю лихачество. Мне, может, и выскребло внутренности когтями недовольного зверья, но люди, в одной со мной полосе, ни при чём, чтобы их подводить под монастырь. Да и застрять в разборках неприемлемо.

Все чудачества придерживаю. Накопится основательно, потом ебанет без промедлений в цель.

В чём-то я кретин. И слава богу, но уместнее не вспоминать всуе, поэтому обходимся без отсылок к вероисповеданию и топографического кретинизма. Нахожу мухосрань довольно быстро. Не петляю по лесу, а вполне цивильно по гравию доезжаю к люксовому домику егеря из круглого бруса в два этажа.

Во дворе искусственный газон. Баня, гараж на две машины и хозяйственные постройки. На верёвках сушится постельное бельё. Пройдясь по территории из живых, никого не ощущаю. Собака рвётся с цепи, срываясь на мне очумелым лаем.

Благоволит мне мироздание, позволяя остаться незамеченным, когда Лекс упоров глаза в телефон, выходит из бани. Набирает несколько рубленых полешек и возвращается.

Топор заманчиво торчит в пеньке.

Вытаскиваю, дёрнув за рукоять.

Настроение соответствующее, чтобы как следует раскромсать что-то черепно-лицевое. Кость и то, что метром ниже. Член – это важный для мужика орган. Чипушило не мужик, раз сподобился на мою крохотную Ромашку позарится. Члена у него нет, стало быть, и отхерачить не жалко.

Он выходит. Рефлекс срабатывает, как взведённый курок. Слёту за затылок и вбиваю рожей в дверь, затем за шкирку до пенька дотаскиваю.

Кровища из разбитого носа хлещет. А кому сейчас легко, рассуждаю касательно гундосого сквернословия.

— Я тебя предупреждал к Василисе не приближаться? Со слухом у тебя всё хорошо, значит, проблема с пониманием. Решать будем методом иссечения и стерилизации, — накалённым тембром выдаю. Сипло, злостно и как полагается, когда тебя прожаривает бесовская орда.

Замахиваюсь топором для примерки. Орловский, помолимся за его упокоение, на жопе сдаёт назад по сырой земле.

— Это чо, блять…чо, — квакает, выучив глаза. По испачканным трико непонятно. То ли он в них наделал, то ли в грязи изгваздал.

— Штаны снимай. Яйца и стручок на пень клади. Сначала от них избавлю, чтоб не болтались, потом башку сниму. Она ж тебе так, даже не для хранения мозгов, — одним ударом разношу мелкую чурку пополам.

Дважды я не повторяю. Адреналин в крови и злоба – это вам не шутки. Тупо угрозами и внушением он не отделается.

По канонам, верша правосудие, не продавливаю на слабо. Саечка за испуг прилетает откуда не ждали.

Орловский пучит глаза, сфокусировавшись на, занесённом с угрожающей меткостью, острие топора. Инструмент в моей ладони – всего-то дань импровизации и обострённым чувствам. Справедливость, критическое мышление. Ненависть глухая и беспощадная.

Он Василису тронуть посмел. Представляю, в каком ужасе она билась под ним. Как уязвимо трепетала, а мразь глумилась. Это аут.

Стискиваю рукоять.

— Штаны снимай резче, — кратко хриплю, чуть передёрнувшись на искре, обжигающей хребет.

Взглядом указываю на недостойный своего носителя орган. Быть ему бесполым существом — это как минимум. Как максимум классика и всадник останется без головы.

Трико на нём светло-серые и расплывающееся мокрое пятно, становится моментально заметно.

Ну, пиздец. Папина гордость обоссалась.

Н-да, не смешно даже.

— Мочевой слабый, а я до этого…долго терпел, — пребывая в ахутиельном конфузе, начинает оправдываться.

Что ему сказать. В моём прайсе трешового контента с расчленёнкой продление не предусмотрено. Оттерпел уже терпило своё. Отмучился сам и завязал напрягать окружающих.

Некстати из бани вываливается длинный, как пузатая шпала, мужик. Благородная седина всклокочена. Красная распаренная харя, а на груди будто ордена налеплены берёзовые или дубовые листья от веника.

В купальных трусах, и это немаловажно, потому что следом появляется Лебедев в таком же прикиде.

— Что, епана, происходит? Лёшка?! — слеповато прищуривается, сквозь завесу пара, присматриваясь сперва ко мне, после, на пальцем деланного, сыночка переводит взгляд, — Лёшка, что ты, сукин сын, валяешься? Это кто? — соскальзывает со ступеньки, зацепившись резиновым шлёпанцем, но Лебедев его удерживает от эпичного падения мордой лица в грязевую квачу.

А зря. От осинки не родятся апельсинки. Не было бы попустительства в воспитании, не было бы вседозволенности.

Ахуел Лёшка с чьей-то щедрой подачи. Избаловали ляльку, пускай любуется, как ему вместо недополученных поджопников муди отсекут.

Неа, меня публика не смущает. Больше раззадоривает. Я -то привыкший под овации шоу устраивать.

— Отец, бать…она…паучиха сама на меня лезла. Сама добивалась, потом переобулась резко и теперь ему трещит, что я её домогался, — зассанец подпрыгивает, обретя устойчивость в конечностях, начиная извергать помои.

— Пасть завали, утырок, — наперерез встаю и за глотку хватаю так, чтоб Орловский немодно посинел.

Папаша его что-то вякает за спиной, но слышу только истошное сипение и осечку Лебедева.

— Заткнись, Сева. Хуже сделаешь, — стремительно оценивает обстановку и вкупается, что планы у меня прозрачные. Удушить и разорвать клопа, чтобы никогда вонью своей не смел испражняться, — Изнасиловал кого-то? — обращаясь ко мне, Глеб подходит, не совершая попыток вмешаться.

Подкуривает сигарету. Голову клонит влево, мрачно наблюдая, как Лекс от зажима уже и дрыгаться прекращает.

— Пытался, — скупо ему отбиваю, концентрируя агрессию в кисть.

Глаза у Орловского закатываются. Удовлетворение всё не радует присутствием. Немного разжимаю пальцы, чтобы чмо всосало воздух, и перекрываю кислород снова.

— Сева его породил, ему и шкуру снимать с выродка, тебе так не кажется? У тебя, Макар, другая миссия, гораздо важнее, чем шконки полировать. Смотри, сейчас девчонка уверена, что все мы мудаки, но это ж не так.

— Кто сказал, что я не мудак, — обличаю себя без покаяния и ни хера не легче, — Будь у папаши яйца, отпрыск не сподобится на насилие, — просвещаю вкратце.

Внушение у Лебедева доходчивое. У меня красная пелена стоит в глазах, вкупе с отсутствием веры …Симбиоз не в пользу адекватности. Кровь манёвренно подлетает в голову, её же и сносит основательно. Только самый край разумности маячит, поэтому повторяю разжим и сжим глотки.

И снова Глеб никак не препятствует.

— Я немного в людях разбираюсь. На мудака не тянешь, по той причине, что сатисфакцию требуешь. Самолично прослежу, чтобы Сева косяк свой с воспитанием исправил. Надо будет, досыплю пропиздона, но без мертвечины. А ты не дури, как по мне, так положить двоих против одного мерзавца, несправедливо будет. Выйдешь лет через двадцать сломленным человеком, а девчонке твоей кто-то вот, на Лёшку похожий, всю жизнь исковеркал, — договорив, тушит сигарету, а, кажется, будто весь мой гнев из шланга заливает.