Тошно в какой-то степени на своё будущее в ракурсе тюремной клетки смотреть. Безусловно, на высокопарные речи кого-то другого я бы заколотил болт, но к Лебедеву прислушиваюсь. Ибо не давит авторитетом, а на равных общается, и резонности его слов не отнять.

Разжимаю пальцы.

Полуживое тело обмякает. Не смотря, бросаю рядом топор.

— Сева, ты всё слышал? — голоса Лебедев не повышает.

— Да, Глеб. В Сибирь его вышлю паскудника, лес валить. Без денег и в кирзовых сапогах на босу ногу, — отзывается последний.

Наваливается ублюдочная отрешённость.

— Макар, подожди меня в машине. Я сегодня без колёс. Оденусь и подойду, — Лебедев окликает, когда уже миную четверть двора.

Преодолевая хреновые конвульсии, выжимаю согласный кивок. Прокручиваю всё, что сделал, пока он собирается.

В салон садимся уже вместе.

— Как у вас с тренером? — задаёт странный для меня вопрос.

— Отлично всё. Душа в душу ебемся, — сердито выколачиваю. Не отпустило ещё. Дым коромыслом в груди смердит и в целом, готов атаковать, а не вести беседы.

— Характер у Баркова скверный и отношение предвзятое. К тебе в особенности, поэтому задумываюсь всё чаще, вынести на повестку, чтоб его снять с тренерской должности.

Перевожу взгляд с дороги на него.

— Подсиживать тренера я не подписывался. В развитие Импульса он вложился больше моего. Дело не в клубе и не в нём, а в том, что не хер, искать во мне задатки Кострова.

— Барков тебя засадит на соревнованиях. Он говнистый и вы не ладите. Придержу пока своё мнение, но ты, если что, обращайся за помощью.

Никак не комментирую его предложение. У него своё мнение, а я останусь при своём.

Первое апреля можно на официальном уровне считать моим праздником. День дурака, как нельзя кстати, вписывается в большинство примечательных дат, наравне с днём рождения. Нет, не в понедельник меня мать рождала, хотя об этом история умалчивает.

Всю неделю проживаю в строгом режиме, придерживаясь одного и того же графика. Глаза продрал и поехал переплавлять жировую массу в мышечную, потому жру по необходимости. Тренируюсь вусмерть фактически тоже.

Патрулирую Васин подъезд, затем провожаю удалённо до Университета, что-то на языке зависимых и одержимых. Она со мной рассталась, но я-то её не отпускаю. Подыхаю неоднократно, вглядываясь в тонированные стёкла тачки пижона -преподавателя.

«Тёма», блядь, Ромашку часто, да густо подвозит. Она садится сзади. Я веду их до самого дома на байке, не снимая шлем.

Кому как, но мне это всё нельзя употреблять. Нерв на тонкой ниточке болтается. Сердце гремит, дотягивая последние метры, и убивается, врезавшись в ребра.. На лёгкие надежды мало. Они у меня отравой покалечены. В решето. Каждый вдох-выдох с трудом даётся.

Я себя накручиваю и подготавливаю постепенно, что однажды Василиса сядет на переднее и он её за руку возьмёт, а возле подъезда поцелует.

Она у меня, ахуеть какая, красивая.

Я её красотой снаружи парализован во мгновении, когда глазами сталкиваемся. Кремовая блузка виднеется в распахнутой куртке. Застёгнута под самое горло и заправлена в ту же самую юбку, что до колен доходит. Внутренняя красота выделяется, как только пижон намеревается наладить тактильный контакт. Не сняв кожаных перчаток, совершает травмоопасное действие, дотягиваясь до Васиных ладошек. Она их перед собой держит, как и портфель.

Приподнимаю визор. Ставлю одну ногу на землю.

Думаю, может, хоть улыбнётся невзначай.

В пролёте все мечты.

Ромашка стреляет коротким взглядом в меня. Прощается с преподом, не разрешив себя коснуться.

После, мы уже как два заворожённых остолопа, насилуем глазами дверь подъезда и разъезжаемся, обменявшись кривой мимикой.

По смыслу: Я изображаю, что слежу за ним. Шаг влево -шаг вправо, сразу виселица.

Он доносит: Ему похуй и от своего не отступится.

Посмотрим, кто кого одолеет настырностью.

Самойлов достаёт звоночками с утра, но я и без этого к нему направляюсь. Он настоятельно рекомендует поддержать затосковавшего друга красным вином для расширения сосудов, ссылается на назначение врачей.

Покупаю в больничной аптеке десять разновидностей детских пюрешек. Без сахара и напичканных перетёртыми полезностями. На сладкое ему беру, в том же количестве, аскорбинки с вишней, апельсином и ванилью.

Передаю пакет, предварительно завязав, чтобы тара заманчиво звенела стеклом.

Роман Витальевич возится с распаковкой не поздоровавшись. Трубы горят, но не проникаюсь привязанностью к алкоголю. Трудное детство тому виной.

— Не люблю тебя больше, — Самойлов скалится брезгливо, напоровшись на подъеб в моём презенте, — Мне не сильно интересно, но чего смурной такой? Девки не дают? — вынимает банку тыквенно-грушевого пюре. Оттирает чайную ложку полотенчиком, страдальчески вздыхая.

Пребываю в культурном затмении от его шелковой пижамы. Выглядит неплохо, кабы не ультра моднявый лук. Понятно, что Алька его оставила без выбора. Не голышом же шастать.

— Авитаминоз. Гормон радости перестал вырабатываться, — отзываюсь, и улыбка сама натягивается.

С отменным аппетитом Роман Витальевич уплетает оранжевое смузи.

Скидываю перед ним на тумбочку ключи от дачи.

— У нас развод и девичья фамилия намечается. Что за показуха? — с прибаутками, но гораздо серьёзнее спрашивает.

— От дерьма добра не ищут, Роман Витальевич. К Мавзичам в бой не встану, не хочу идти ноздрю в ноздрю. Оно того не стоит.

Лебедев доходчиво вскрыл, чем закончится подпольное мочилово. Просрать карьеру – это полбеды. Филип нашёл себе дилера и накачивает бойцов специфической дрянью. Такого упоротого на раз-два не выключишь. Они не чувствуют боли, не соображают, когда жизненно важный орган отбили. Ни больше — не меньше кровавое месиво.

Оно мне на хер не надо ввязываться.

— Мудро, но только какого перца?

— Такого. Прям можешь возненавидеть и из завещания выписать, но этого решения уже не поменяю. Старший Мавзич своих зверушек наркотой стимулирует. Вот и подумай на досуге, как из твоих «чистых» пацанов кишки голыми руками выкрутят. Состояние невменяемое, поверь опыту и на слово, — отвечаю за все брошенные буквы.

С одним таким я сталкивался на ринге. Стеклянные глаза и шрам под лопаткой на долгую память, когда он зубами клок мяса вырвал. После пришивали.

— Херовасто, — тянет он, задумавшись, — Как быть? Слиться, равносильно флаг ему в руки вложить и указать шелковый путь. Почувствует власть, а клиент у нас, сам понимаешь, жадный до зрелищ. Метнется туда, где их больше наваливают.

— Никак. Лишить его возможности, пустить здесь корни. Младший без Филипа не мычачий, но зудит желанием занять его нишу. Предлагаю провернуть рокировку. Гарантий, что выгорит не дам. Попытка не пытка и…Допустим, к тебе попал компромат на Мавзича. Что ты, как порядочный гражданин, сделаешь? — наталкиваю Самойлова на мысль, которая недавно озарила, благодаря Глебу.

— Как порядочный...хм... ФЭСам сдам пидораса. Получу похвальную грамоту и переделаю подпольный ринг под спортивный комплекс. Чтоб не придрались во время следствия. Ну и подарю своей новой звёздочке дачу. В знак искренней признательности, — перегибает Роман Витальевич с театром, дирижируя ложкой, — Уходя, гасите всех!

— Давай без звёздочек.

— Буду звать тебя ходячий звездец. Ладно, Резник, обмозгую что, да как. А ты уходи через балкон. Алька с дочкой скоро подъедут. Увидит, заревнует, что волнуешь больше неё, и начнёт крыситься. На тебе запрещёнка, на мне вся канцелярия.

— Поправляйся, Роман Витальевич.

Убедить Игоря сдать Филиппа, как пустую стеклотару, не совсем корректно от моего лица. Влада трепалась, как эти двое собачатся и делят шкуру неубитого медведя. Младший стремится к саморазвитию и недоволен, что его нагибают и за холуя держат. Конфликт и при мне существовал, но на данной фазе между ними конкретное обострение.