Отец Орловского — весомая фигура, не уладит Лекс, подключится тяжёлая артиллерия.

— Твои слова, да в нужные бы уши, — бубню раньше, чем успеваю себя остановить и не затягивать разговор, а драпать.

С нехарактерной заминкой Орловский потрясает, закладывая руки в карман куртки.

— Довезти. Домой. Тебя к тебе. Себя к себе, — расписывается дерзким смешком, завидев, как раздуваю ноздри для выколачивания отпора. Протягивает на раскрытой ладони подтаявшую ледышку. Я беру и прижимаю к щеке, на которой остался жгучий след. Чтобы не разросся отёк и на завтра не выглядеть непотребно с синяком.

Смекаю, к чему ведёт извилистая тропа. Хитростью заманит в машину и превратит поездку в кошмар, но не на ту лохушку нарвался.

— Прощай, — заявляю и выстраиваю курс к автобусной остановке.

— Провожу, — скромничает голосом, пристраиваясь за мной следом.

Мне совсем неспокойно. Переставляю нашпигованные иголками ноги, чувствуя пятой точкой припекающее и почти чувствительное жжение. Куда Орловский пялится немудрено догадаться. Стараюсь потише раскачивать ягодицы и не провоцировать его уродливую сущность.

Бережёного бог бережёт. Не совсем про меня, ибо поздно беречься, когда тебе однажды сердце распахали, как пшеничное поле и, не засеяв ответные чувства, оставили промерзать. Не про Лекса речь. В него я уже влюблялась, плачевно всё закончилось и, кроме, издевательств не помню ничего хорошего. У меня к нему уже отболело, и зарёванные подушки высохли.

Природа несправедливо наградила Лекса смазливой внешностью, внутри он чёрен, сух и гадок. Отвратительный характер и потребительское отношение к девушкам перекрывает все достоинства, если таковые имеются. Мне не довелось их разглядеть.

Спешу отделаться от навязчивого попутчика. Показавшийся автобус не тот, на котором я обычно добираюсь домой. Придётся утомиться и сделать лишний крюк до конечной, но всяко лучше, чем топтаться на пустынной остановке вдвоём.

Лекса в любой момент отпустит желание творить добро. Он скинет доспехи. Пнёт вороного коня и займётся любимым троллингом, с предложением заняться сексом в позе членистоногого с клешнями. Для тех, кто не понял, раком.

Усмиряю колыхнувшиеся со дна эмоции и перевожу дух. Автобус радушно раздвигает створки, я проскакиваю внутрь и роюсь в портфеле, отыскивая деньги за проезд. Потайной замок частенько заедает. Не глядя пристраиваюсь к поручню с терминалом. Надо мной тянется рука. Знакомый парфюм, сочетающий в себе цитрус и кедровое дерево, обливает по новой предостережениями.

Лекс заперся в автобус со мной. Расплачивается тоже за двоих, а у меня язычок молнии крепко перепутался с нитками на подкладке.

Закон подлости он такой, коли включился в работу, трудится не покладая рук.

— Удивлена, что ты умеешь пользоваться общественным транспортом, — фыркаю, прислоняясь позвоночником к вертикальному поручню.

Сидячие места все заняты, что в своём роде из позитивных новостей. Из негативных — рука Лекса застыла над моей головой, а он, широко расставив ноги для устойчивости, всего в десяти сантиметрах стоит.

— А что ты вообще обо мне знаешь, кроме того, что я человек? — небрежно и бесполезно распыляет свой шарм. На меня не действует. У меня антитела выработались. Ощущаю лишь раздражение и неудобство.

— Какой ты человек? Скотина, позёр, самоуверенный индюк, — вскипает во мне что-то тёмное.

— В тебе говорит обида. По справедливости, ты сама хотела. Спонтанно получилось, я не успел подстроиться, но мы можем нормально.

— Никогда!

Лекс дёрнувшись, осаживает себя и замолкает. Переключаюсь на пейзажи за окном. Нет у нас общих тем и разговаривать не о чем.

Он абсолютно зря ко мне цепляется, ведь не обломится, ни грамма, даже улыбки не удостою.

На следующей остановке в салон вливается целая толпа из музыкальной школы. Громоздкими кофрами с инструментами они расталкивают нас по разным углам. Двухметровый Орловский на голову, а то и две, выше всех. Смотрится инородным телом посреди простой молодёжи. Он такой весь, на стиле кричащей дороговизны. И замараться опасается, сдвигаясь и втягиваясь, чтоб об него не тёрлись.

Инсценировка с приобщением к мирским неудобствам недолговечна. Прокляв всё на свете, пуп земли сваливает на конечной. Я сажусь у окна, предвкушая, что пилить к дому ещё час с пересадками.

Правда, как она есть. Горькая и полезная. Достаю из портфеля учебник, бегло просматривая заданный для изучения материал.

Но сто́ит поднять взгляд, и, налетевшая откуда не ждали волна смятения, розовым красит мои щёки, уши. Вплоть до груди расползается, когда вижу букет белых пионов. Стебли пережаты ладонями и едва вмещаются объёмом. К тому же между его пальцев болтается на ленточке продолговатая коробка конфет и белоснежный Мишка.

Заглушив внутренний голос, который по-своему восхищен. Принимать ничего от Лекса не стану. Отворачиваюсь, якобы меня это совсем не интересует.

— Это тебе, Вась, — наступает, а я отступаю. То есть вжимаюсь в стекло, мечтая его выдавить лбом и выпасть.

Меня до паралича доводят прилюдные сцены. Когда вокруг жадная до зрелищ публика, меня нет. Я, блин, прозрачная как целлофановый пакет. Вроде есть, вроде нужна, но замечать меня не надо. И притягивать взгляды я не люблю.

Да, ё-маё. В такие моменты я социопат с низкой самооценкой.

— Орловкский, я тебя придушу этими цветами, — шиплю с безграничной тряской в теле. Она расходится, выкручивая конечности судорогой.

— Не возьмешь, я на колени встану и буду стоять, пока у тебя совесть не проснётся, — он реально, без раздумий преклоняет одно, около моего кресла.

Совесть спит беспробудно. Просыпается желание, провалиться сквозь днище автобуса и попасть под вращающиеся колёса.

— Ты посмотри вредная какая цаца…Возьми…не мучь парня…ой, что за девки пошли…мне бы мой такой букет, да я ему тапки в зубах носила, — наперебой укоряют меня женщины, разбросанные по разным углам.

— Доволен? — пискнув, вырываю у него белоснежный куст, нисколько не заботясь, что нежные лепестки отлетают и мнутся.

— Почти. Я заслужил сладкий поцелуй. Если она согласится, все от меня получат по букету, — бравирует интонацией этот прихвостень сатаны, вгоняя меня из бледно-розового в пурпурную окраску.

— Целуй…Целуй…целуй…

Если бы меня в удушающем приступе не лишило голоса, я бы крикнула, как я ненавижу Орловского и безотказные пикаперские приёмчики, которыми он умело пользуется, подчиняя слабовольных, неоперившихся и не знающих Лекса глубоко. Но ненависть — сильное чувство, и он его не заслуживает.

Приняв мою секундную оторопь за благоприятный прогноз, толкает ладони в спинки кресел, буквально расставляя капкан. Ползёт ко мне как змей, облизывая губы. Искушение податься ему отсутствует напрочь. Вломить букетом по голове и наглой физиономии хочется, едва сдерживаюсь.

— Господи, как трогательно…где мои двадцать лет, — умиляется впечатлительная особа.

— Меня сейчас стошнит, — шелестом извергаюсь.

Лекс заторможенно моргает, нафантазировав, бог знает что. Не тянет меня с ним целоваться, хоть убей. К тому же на потеху зрителям равносильно, что сниматься на камеру в порно. Всё это личное, и я лучше умру, чем допущу Орловского к себе и поцелуй на людях.

— Не понял, — куда уж тебе, болвану, понять, как мои пожжённые дискомфортом останки, развеяло ветром.

Благоразумие скидывает с себя полномочия. Делегирует всю ответственность вспыльчивой, психически неуравновешенной барышне, живущей внутри каждой доведённой до крайности женщины.

Взлетаю с сиденья, и Лексу невольно приходится отшатнуться, чтобы не получить моим лбом по выдвинутой челюсти.

— Тошнит от тебя! Когда вижу, тошнит. Когда руки распускаешь, все силы прилагаю, чтобы не вывернуть на тебя желудок. Думаешь, я бы эти цветы домой понесла и в вазу поставила? Ничего подобного. Я бы их вместе с конфетами в первую мусорку выбросила. Как и тебя, Лекс! Всё, что между нами было уже на помойке, и ты катись туда же, — произнося всё это, продвигаюсь к распростёртым дверям и вышвыриваю пионы.