Набираю Самойлову, стукнув по крану с холодной водой и открывая на весь напор.

— Не спишь, Роман Витальевич?

— На часы -то смотрел, какой спишь. Псину с дочкой выгуливаю.

— У меня к тебе коротко. Планы поменялись, и я сам на ринг выйду, чтобы надрать халдеям Мавзича зады.

— Я, конечно, сильно рад, но ты чего психанул? Карьерой жертвуешь, хотел же порядочным остаться, — включает философа, обходясь при дочке без бранных слов.

— А теперь хочу много денег, — колочу иронично.

— Не свисти ты. Не поверю. Через полтора часа на дачу подтягивайся, и я подъеду, сразу после того, как Белла поссыт на соседские клумбы.

Идти на аудиенцию к Орловскому – какое-то наказание. И я не иду в назначенное им время.

После Макара наносить визит страдальцу межгалактического масштаба — это как добровольно сдаться гибридным паразитам на растерзание. Как заблудиться в тёмной аллее, а перед этим прочитать на столбе объявление, что в этой же аллее скрывается опасный преступник. Как купить просроченный творожок и надеяться, что тебя не пронесёт, то есть отравления не случится.

Касательно пронесёт, я как раз -таки надеюсь, что мои ангелы-хранители перестанут пинать консервные банки на небесах и как-то поживее починят предохранители, у меня включится инстинкт самосохранения и я осталась бы дома. Как итог никто не подсуетился.

Я зависла в больничном гардеробе перед пустым контейнером с чистыми бахилами. Грузная женщина в неопрятном белом халате, ворча и вразвалочку десять минут назад ушла пополнить запас. На улице слякоть, и без сменной обуви никак нельзя.

Как бы не желание прояснить одно спорное происшествие, я бы себя не мучила. Орловский подлец, такие родятся под звездой козьего племени. Доказано неоднократно, всеми его поступками.

С Резником ни одной капли схожести. Я в Макара всем сердцем, и чем дольше мы в разлуке, тем сильнее меня кроет. Всего два дня прошло, и мне есть чем занять мысли, но пустыня Сахара, раскинувшая внутри меня свои необъятные просто высушивает изнутри.

Позвонить?

Дать понять, что связь мной не прервана. Сгладить амбре нашего разговора, из которого Макар выхватил исключительно неправильное, будто я его отшила. Призналась в любви, а потом указала на дверь. Неверная причинно-следственная цепочка.

Я не хочу расставаться! Не хочу!

Написать?

Наличие Влады останавливает. Она может прочесть или взять трубку, а напороться на обескураживающие мой неокрепший мозг реплики, как-то совсем не тянет. Отсутствует у меня опция «блокировать хамство» Как скандалистка я отнюдь не развита и не прокачена. Выучить парочку забористых матов, но кроме прочего, я их без заикания вслух не произнесу. Что уже нонсенс и не произведёт достоверной убедительности.

Язык хабалок не приживается, поэтому молчу в тряпочку при столкновении.

В конце концов, побеждает не тот, кто строит козни, а тот, кто искренне любит.

Но!

Не всё коту масленица.

Написать Макару первой, скорее всего, крайне необходимо, чтобы не потерял ориентир и чувствовал, что он для меня значит.

Записываю голосовое.

«Привет. Я тебя всё ещё сильно. С перепиской погорячилась, потому что сама не выдерживаю. Знай, что ты мне нужен. Очень. Я через месяц собираюсь к Офелии и Амину в гости. Мы можем вместе поехать. Устроим московские каникулы»

Прикрепляю несколько картинок из летней фотосессии. Заряд энергии у Офельки никогда не заканчивается, а уж идеи и подавно. Эти фотографии меня восхищают. Я на них совершенно как я не я. Позирую полураздетой и, как говорит драгоценная подруга — самый сок, чтобы ими хвастаться и возбуждать. Дерзко, но аналогично порочному Резнику подходит. Не обсуждать же с ним погоду и буйство красок за окном.

Отправляю сообщение под хитро-прищуренный левый глаз Иринки. Сестра напросилась ехать со мной за компанию. По дороге промыла мне мозг, очистив как фильтр всё ненужное, что глодало и мучило. Сворачивать похоже больше некуда и прятаться от себя и чувств, не малахольная же я в конце концов.

Разбрасываюсь Резником, когда привязывать его необходимо крепче. У Влады был шанс, второго она не заслужила. В одну реку дважды и всё такое. Макар присутствует чем бы я ни занималась. Я словно живу им и без него не хочу. Вспоминаю, прокручиваю, и притягательная тяжесть волнами омывает секретный треугольник. Естественно же, хотеть себе не запретишь, как и желать всё повторить и размножить.

Бесподобный байкер - самбист взорвал-таки ко всем чертям мою скорлупу. Не помещаюсь я неё. Мне в ней вдруг тесно стало, но нарываться и навязываться…

— Могла бы и не подслушивать, — сестра моя в разноцветной экошубке. Подходящая по сезону, но не клеится к блёклым стенам больницы. Рваные джинсы, круглая шляпа широкими полями. Малиновые волосы вьются мелким бесом в тщательно продуманном беспорядке, рассыпавшись по плечам.

Как ей не жалко их стричь бесконечно красить и обжигать плойками. Натуральный цвет у нас одинаковый, средне - русый. И глаза зелёные, но Иру он также чем-то не устраивает, она постоянно меняет линзы. Да, зрение у нас, у обоих фиговое. И мы сходимся, что лазерная коррекция нелишняя, поэтому записались вместе экономии ради. Не такие мы разные.

Цокаю и смеюсь над её театральной выходкой. Достаёт бумажный носовой платок, будто растрогавшись оттирает несуществующие слёзы. От осанки до повадок она у меня самоуверенная и ей палец в рот не клади, выплюнет огрызок.

— Я тебе не тётка чужая, а сестра. Совсем моя девочка выросла, думала, не доживу и не увижу, как она своему парню шлёт голые фотки, — на этой картинной вставке её разносит заразительным хохотом.

— Я там не голая. И Макар, пока…, — болтаю в пространстве руками, не придумав описание нашей внезапной и скоротечной романтики.

И жену его, как описать, когда она даже не бывшая, но и не функционирующая.

Я надеюсь. Я так на это надеюсь, ведь если мои надежды не оправдаются, я не выживу.

— Ну, голой быть не обязательно, чтобы слюней полный воротник напускать. Резник твой не слюнтяй, примчится, как только увидит, — распаляется Иринка.

А вот я ловлю стоп-кадр на несуразной фигуре санитарки.

Примчится?

Отмену делать поздно. И телефон я в портфель закинула. Орловский достал трезвонить с интервалом в минуту. Его непрочитанные сообщения за сотню переваливают. У меня на него отдельный рингтон стоит и вибро, чтобы не хватать и не перепутать с Макаром.

И недовольная тётенька скоро на нас кинется за то, что оторвали от плюшек и охранника, зашедшего на чашку чая с коньяком. Я приметила, как они початую бутылку в шкафчик прятали, когда мы им свалились кучками снега на раздражённые головы.

Надеваем бахилы и уже знакомой тропой тащимся до сестринского поста. Там и чепчик-Валя на смене, и голубой халат, как в предыдущее моё посещение сопровождает до палаты Лекса.

Не тушуюсь перед его дверью, просто каким-то неприятием сковывает, но это по привычке.

— Привет, — в целом безлико здороваюсь, застав Орловского в чересчур приподнятом настроение.

Ой, как оно мне не нравится.

Он прямо с порога принимается пожирать меня взглядом. Доводит до нервозных мурашек. Прикрываю портфелем грудь, хотя толстовка на мне флисовая, толщиной не менее сантиметра. Из Лекса, как из чайника, шпарит носом кипяток. Ноздри вздуты. Вместо зрачков — поплывшая пелена. Широкая грудь на подъёме и набранным воздухом ещё шире кажется.

Да на нём больничная распашонка того и гляди разорвётся на ненадёжных швах.

— Я знал, Ирискина, что ты ко мне неровно дышишь, — хрипит с чумной похотью в голосе.

Слышала я похожий тон. И неровность дыхания – тонко подмечено, присутствует. У меня его флешбэком спёрло. Когда он меня заломал, с подобными интонациями сипел, что паучиха та ещё давалка и…

— Препараты, что ли, назначили искажающие реальность? Лекс, я пришла не потому…ничего не испытываю. Мне тебя жалко. Сочувствую, но на большее не надейся, — не сдержав ядовитость, усиленно выстаиваю с ровным позвоночником.