— Вась, да я бы рад шутить, но ни в чём тебя не обвиняю, конечно, сам отчасти напросился. Я на Резника писать заяву не стану. Это он, да, постарался, — кивает заторможенно, подтверждая свои слова и мои новообразованные страхи, — Пересмотрел я свои понятия, думаю, вдруг зачтётся. Типа я жертва и, ладно, мои загоны не вникай, но я парализован ниже пояса. Надеюсь на всё, на что можно надеяться. Пусть и бредом покажется, — он говорит, а я как обездвиженная игрушка, вожу глазами по постели и кровати этой для лежачих тяжелобольных.

Он врёт. Врёт. Врёт. За ним такое водится. Верю или не верю. В таком хаосе вовсе соображать перестаю. Мне выключает сознание, но я не падаю. Моргаю бесполезно, не представляя, как мне теперь быть.

— Всё с тобой ясно, сладкая ириска-карамелька, — Лекс комкает простыню, натягивая кожу на костяшках до белых пятен. В голосе мука и страдания. На лице грим, скорби и покаяния, — Ты мне не веришь.

Больным неприятием ударяет его обращение. Сладкой меня Резник называл и как будто закрепил за собой прозвище на одной полке с Ромашкой. Интонации его жадные и покрытые страстью, начинают, как через громкоговоритель звучать, если бы только в голове. Они по всему телу отзываются, разнося запретные вибрации. Я упустила из виду, что руки, обнимающие тебя и дарящие неземное блаженство, могут быть жестокими.

У Орловского мозги набекрень, и это неизменный факт, но лгать о собственной дееспособности, ради полового акта, для меня совсем из ряда вон выходящее.

Лицо у Лекса отёкшее, со следами побоев и ссадины по краю скулы. Так что кулаками Макар поработал нехило, после злосчастных сообщений с шантажом и чудовищным предложением от Алекса, приехать в секс-мотель, заслужить милость и его расположение, исполняя, как выяснилось, дебютную программу и отдавшись грязно, чтобы Жулик забрал фейковое заявление. Звенияйцев забрал, а зачинщика Орловского закатали в асфальт, голыми руками уложив на больничную койку.

Боже, я и со статусом потерянной девственности ещё не смирилась. Не разумею, как получилось таковой остаться, ведь совершенно точно помню, что член Лекса проник в меня. Дальше меня скрутило болевым шоком. Я билась под ним, но не кричала, потом ненадолго отключилась.

Вот и гадаю этот ребус не тявкая и не мяукая.

Дать Лексу по морде, здесь я согласна и активно поддерживаю. У само́й давно руки чешутся, но нет во мне столько кровожадности, чтобы с лёгкостью спустить Резнику переломанный позвоночник. Он не знает всего и молюсь, чтобы никогда не узнал. Вырвалось из него что-то такое ревнивое и мало ли…вдруг он Лекса убьёт.

Жалость оказывается худшим советчиком. Я себя извожу чувством вины, что не держала язык за зубами и не разглядела обратную сторону медали во взрывном характере Макара.

Прощения не ищу. Если Орловский говорит правду, мне придётся за ним ухаживать, чтобы совесть не сгрызла, но точить будет до самой старости. Этот крест падает мне на шею и начинает душить.

— Вась, проверить легче – лёгкого, — он зовёт и вглядывается, сдёргивая с себя простынь. Под ней его конечности. Без бинтов и волосатые. Рубашка -распашонка с завязками на спине. Шорты, доходящие до колен, надеты под ней. Это, наверно, для того, чтоб голым задом не светить, когда его пересаживают в инвалидное кресло. Оно раскорячилось возле большого окна с герберой в цветочном горшке и фотография Лекса в высоком прыжке, бросающего мяч в баскетбольную корзину.

Я блёклое, сникшее растение и руки повисли вдоль тела неподъёмными плетьми.

Он никогда не сможет играть в баскетбол. Ходить в туалет и обслуживать себя самостоятельно, ему придётся учиться заново. Для него теперь инвалидные спуски в подъездах и грузовые лифты, вместо привычной лестницы. Как много недоступных мелочей и препятствий возникает вот так, в один точный удар и будущее кардинально меняется. Лишь бы не под откос. Не все обладают способностью принять дефекты.

Вдруг Орловский скатится в депрессию. Не сумеет из неё выбраться и покончит собой?

— Как это проверишь? — бормочу растерянно. Я же не изувер какой давить на больное и заставлять проходить тесты.

— Иголку возьми и потыкай. Я всё равно ничего не почувствую, — сарказм у Орловского дебильный.

— Не надо! — визгом останавливаю упёртого придурка. Он тянется за болтающуюся насадку на пустой капельнице, чтобы продемонстрировать мне отсутствие чувствительности в нижних конечностях.

— Вась, подойди ко мне. Дай, хоть за руку подержать, — протягивает ко мне верхние конечности и смотрит как побитый пес на заветную косточку.

Вот что мне с ним делать? Не люблю и трогать не хочу, но мне его жалко.

Подхожу на расстояние вытянутой руки. Протягиваю кисть ровно так, чтобы он коснулся кончиков пальцев.

— Орловский, я тебе ничем помочь не могу. Как исправить, тоже не знаю, — выговариваю, постепенно подходя чуть ближе.

Он мусолит мою ладошку, приложив к своей щеке. Пипец, какая мелодраматичная сцена. Я бы назвала её: Нелюбимый. Цена прощения.

Дороговато вышло, даже учитывая проценты с моих истерзанных Лексом нервов.

— Я по тебе со второго курса сохну. Замечала ты или нет, но я всегда за тобой сажусь. Но ты всегда такая недоступная и воздушная, как фея и…блять, я понимаю, что сам пидорас, но был уверен, что хорошие девочки любят плохих парней. Сам себя наебал походу и надо было вести себя по-другому. Бегать за тобой, слова красивые говорить и на руках носить, но поздно каяться, когда ноги отказали. Вась, можешь ко мне просто приходить. Разговаривать о погоде там, неважно о чем. Мне лишь бы на тебя смотреть. Не лишай и этого, пожалуйста, иначе я точно двинусь.

Ничего себе его отреставрировало. Смирённый проситель не вяжется с прежним косноязычным недоумком. Крепко меня трясёт изнутри ощущение, что Орловский подскочит, лупанет зловещим хохотом и уронит меня на кровать, рявкнув, что завалил паучиху.

Мыском ботинка, обутого в бахилы, проверяю, на месте ли судно, чтобы было чем обороняться.

Из тех же соображений отнимаю у Лекса свою руку, чем он недоволен. Кривит рот, но быстро исправляется, тоскливо вздохнув.

— Я зайду на неделе, — день не называю и не упоминаю час своего визита.

Теплится вера, что он врёт. Понимаю, что такое возможно, но ведусь изредка всхлипывая.

— Во вторник приходи, Вась. Я с персоналом договорюсь, тебя часов в девять вечера примут. Днём процедуры всякие, нам пообщаться не дадут. И…я тебе напишу. Музыку скину, какую слушаю. Фотки пришлю, я в этом году собирался на сноуборд встать, до этого на лыжах катался, хочу, чтоб ты посмотрела.

Причина моего душевного хаоса вовсе не Лекс и его заунывные страдания. Я рву сердце на куски мыслями, что Макар, озверев, краёв не видит. Как ещё можно искалечить человека, потом изображать, будто ничего не случилось. Взволнованности я в нём не заметила, зато пофигизма насмотрелась завались. Нагородил мне чуши про морковную любовь, а я развесила уши и поверила.

Строю оправдания и их не водится. Так ведь нельзя… Психую на себя за то, что никак не приму жестокое обращение, а наоборот, воскрешаю нежность и заботу Макара по отношению ко мне.

Орловский как тот неизвестный икс, и его не исключить из уравнения, чтобы получить правильный результат.

— Ладно, мне пора, — блёкло прощаюсь с немощным и с облегчением отношусь, прости меня господи, что Лекс не кинется провожать.

Необходимость выдыхать теряется, когда, миновав больничные пролёты, нахожу Макара у стены в безлюдном холле. Убирая телефон в карман, он смотрит на меня, выражая и видом, и взглядом поддержку.

Бросится бы с разбега в его объятия, но…

Тело как-то за меня принимает решение, ускорить шаг и повиснуть на крепкой шее до того, как…

Себя не помня врезаюсь в его губы. Целую первая, но вскоре моя инициатива переворачивается. Резник всегда к сексу готов, а то, что мы делаем слипшимися ртами, совершенно точно, можно причислить к сексуальному и агрессивному нападению. Облюбованная щетина словно одёжной щёткой по коже щёк проходится и сознание мигом дурман накрывает. И "хватит" я не скажу, потому что язык занят, отбиваясь от нападок его языка. Сгусток перезаряженных частиц взрывает мне грудь. Сердце настолько расширяется, что по итогу лопается и горящими бумажными конфетти рассыпается.