Я пытаюсь исправить этот дефект, консультируясь онлайн с психологом, но закрыть гештальт возможно, только перешагнув через него, а я пока не готова. Морально.

— Я вижу, — теперь вздыхает папа, зная меня слишком хорошо, — На вечер какие планы? Давай билеты, что ли, куплю, сходим куда-нибудь развеяться. Кино, театр или на эти твои презентации новых книг, — поулыбавшись, добавляет, — Пончиков поедим, ну этих, в сахарной глазури.

Мне уже не десять, и пончики не восстановят эмоциональный фон. Он же у меня сплошное решето.

Жму плечами, не отвечая ни да ни нет. Кому известно, как закончится сегодняшний день.

— Я пойду. В кино, а Вася сегодня ночует не дома. Её пригласили на тусу, потом останется у подружки, — не вынимая глаз из телефона, Ира вещает что-то такое, что вразумительным я не считаю.

Пока я колеблюсь, сестра запросто выдала весь расклад. Родители не держат нас в чёрном теле и не требуют отчёта. Суть не в том.

Я не тусовщица. Экстрим мне противопоказан. Я не пойду, но, вероятно, меня заставят.

Отчётливо слышу выделенное «у подружки» и меня подбрасывает на стуле. Вилка летит на пол. Помидор мне на коленки. Папа, не замечая подвоха, спокойно отставляет кружку.

— У какой подружки? Я что-то, кроме, Офелии и не слышал про других, — озадаченно нахмурившись, чешет затылок.

— Хорошая подружка, пап. Надёжная. Она в нашем Импульсе ходит в секцию боевого самбо. Ваське с ней и на гопников нарваться не страшно, так что ты не переживай, — листая соцсети, сестра продолжает терроризировать меня и вводить папу в заблуждение.

— А …ну…тогда я могу быть спокоен. Васятка -то хрупкая, не то, что ты, оторва со стажем, — любя накидывает руку Ире на шею. Чмокает в макушку, а встав из-за стола и убрав в раковину грязную посуду, целует меня, — Люблю вас девчонки. Деньги кому-нибудь нужны?

— У меня есть.

— Я вчера очень круто поработала, сама могу одолжить кому надо, — вторит Ирина, допивая свою воду с лимоном. Она у нас на интервальном голодании и вечной погоне за идеальным весом. А у меня хороший метаболизм. Всегда в одной поре, поэтому не зацикливаюсь.

Захватив пустые тарелки, скидываю остатки еды в мусорку, мелком обнаружив, что корзина полная. Мама утренним поездом уехала погостить на неделю к тётушке в Казань. Я за неё оставлена исполнять все обязанности. Иринку не допросишься, даже мусор выкинуть, не то, что бардак в своей комнате разгрести. Готовить она не умеет и за папиным гастритом не следит.

Лезу в холодильник и достаю заранее приготовленные контейнеры. К ним уже заправлен термос с некрепким чаем, чтобы папа на обед не болтался по своим любимым грилям, а потом не мучился болями в желудке. Аккуратно переставляю провизию в пакет и отдаю ему.

— Я ушёл, — это уже нам кричат из коридора.

Ира сматывается к себе, предчувствуя от меня негодующие внушения. Нечего лезть туда, куда её не просят. Нашлась мне тоже адвокатесса. Отпроситься я сама в состоянии. Вопрос хочу ли?

Идти туда, где куча народу – нет.

По дороге к мусорным бакам меня шатает влево и вправо. Махнуть на всё рукой и отдаться во власть стихии Резника, упёртый характер не позволяет. В кои веки мечтаю заиметь капельку безмозглости и не страдать от последствий.

Таких, как…

Сочувствие к Звенияйцеву. Он выплывает из-за угла бетонного ограждения мусорок. Аккурат оттуда, куда утилизируют мебельную рухлядь. Держит перед собой измочаленный торшер Нины Ивановны. К ней приезжали внуки и провели массовую зачистку, избавившись от хлама, в придачу соорудили косметический ремонт и облагородили современной техникой, а саму бывшую воспитательницу отправили в санаторий.

Она научила меня вязать, и мы общаемся.

— Ты мусор сортируешь, Ирискина? Заботишься об экологии, — довольный своим изречением Жулик хватается за мой пакет. Я бы его треснула этим пакетом, но в нём ничего тяжёлого и колющего.

Отворачиваюсь и иду дальше, как будто это прозвучало не мне.

— Ирискина, харе губы дуть, я, между прочим, для тебя старался. Если б твой этот бандюган не пришёл, сам заявление забрал, но тока думал, ты меня об этом попросишь, — шмыгну носом, обтирает то, что из него течёт, а после, не пользуясь носовым платком, возюкает пальцами по карману пальто.

Покосившуюся опору торшера, придерживает носком ботинка.

— То есть, ты хотел опуститься до шантажа. Никогда, Жульберт, слышишь, никогда ко мне больше не подходи, — не ожидая от себя, рычу на него, с остервенением кидая несчётный пакет в бак.

Хлопаю в ладоши, бурля долго сдерживаемым гневом. Из каких щелей такие вот придурки ко мне лезут? Грешным делом, принимаю за правду, отповедь Свободиной, что я как-то сама, не ведая, излучаю соблазнительные флюиды.

Бредятина, но других объяснений не видится. Я сижу тихо, не высовываясь, какого лешего им всем от меня нужно?

— Какой шантаж-монтаж, ты что городишь, припадочная. Я тебя так-то добивался. Выходи за меня, говорю. Последний раз предлагаю, — Звенияйцев вдруг бычит, перекрывая мне путь.

Выбрасывает между нами, раскрытую ладонь и от внезапности жеста, шарахаюсь назад, едва не поскользнувшись на наледи.

Господи-боже.

Церковное колечко «спаси и сохрани» предъявлено в качестве предложения. Замуж меня позвали, не отходя от мусорных баков.

Такое привидится разве что в кошмаре. Однажды мы красили дома батареи, я надышалась токсичной краской и снилось мне что-то подобное.

Хватаюсь за голову. Незабываемое впечатление ничем не перекроешь. Я терпела столько всего унизительного… поэтому убогость, уже пузырится в горле.

— Жулик, отстань от меня по-хорошему. Иначе вынудишь, и я нажалуюсь Макару, — лгать на голубом глазу и не морщиться, даётся мне без сложностей.

— Да, он тебя матросит, Ирискина. Добегаешься, потом вообще никому не нужна будешь, — грозит горе-ухажёр, буравя взглядом с поразительной презрительностью.

— Нужна не нужна, тебе какая разница. Бойся ошиваться возле моего дома, понял, — стиснув челюсти до боли, цежу сквозь них.

После общения с Жульбертом возникает острая необходимость поваляться в ванной. Перебить ароматом душистой пены мерзкий душок убожества, казалось бы, пропитавший меня насквозь.

Ничего криминального не случилось. Всё как обычно.

До понедельника можно выдохнуть и сполна насладиться выходными. Но что-то не наслаждается.

Закутавшись в громадное махровое полотенце, рассматриваю себя в полный рост. Зеркало на шкафу льстит в отражении, потому что тело, чувствуется как будто не моё. Чужое оно. Руки, ноги и грудь три с половиной, пышная и приподнятая, смотрятся излишне сексуально. Я смотрю на себя, как со стороны и не разумею, каким образом попасть в эту оболочку и начать воспринимать себя целым. Прикрываюсь влажными волосами, накинув их на узел полотенца.

Кулончик Макара притаился в ложбинке, по-особенному тревожа. Ненароком оживляю, как он его на меня надевал и с каким посылом.

Хочу видеть его на тебе, когда будешь сверху.

Лицо загорается. Щёки цветут алым румянцем.

Я вспоминаю, каково это — касаться пальцами вырубленного рельефа на возбуждённого в камень члене. Резник ни о чём не спрашивал. Он брал с настырностью. Страстно, яростно, с превосходством и дерзостью. Дико. Голодно. Отчасти по-животному жадно вырывал из меня слова, вздохи, стоны.

В каком-то плане он чуткий, но такт — это не про него.

Иринка без стука влетает ко мне в комнату с саквояжем и пёстрыми шмотками в охапке. Сестра у меня личность экспрессивная.

Под девизом: творю что вздумается, кидает на кровать чемоданчик. Раскладывает вещи и парочку из них, с натяжкой, но назову одеждой.

Одежда предназначена скрывать, а кипа полосок ткани, намекает на другое. Вульгарное подношение себя. Не мой гардероб, однозначно.

— Полки в шкафу закончились? Хочешь арендовать мои - плати. Завтра и послезавтра на тебе уборка, — слабенький аргумент и Иринке он горохом об стену.