— Выпьем за это. — Он выпил. — Почему бы не оставить Змей в покое? Пусть они спят.

— И однажды они проснутся, независимо от того, позовем мы их или нет. Наши бабушки и дедушки боялись Аквель и Ахаль. Я думаю, мы должны использовать их, а не прятаться от них.

Калеб не знал, что и думать. В ее глазах горел закат.

— Может, ты и права.

***

Они стали чаще видеться, хотя Калеб не решался назвать даты их встреч. Да, они целовались, но между ними не возникало романтических отношений. Мэл изучала окружающий мир, разбивала его на части. Во время их совместных прогулок каждая мистическая пьеса, реклама или пустая витрина магазина означали что-то о жизни или ремесле, религии, политике или поэзии. Находиться рядом с ней было все равно что испытывать прилив гениальности и предвкушения. Они танцевали, разговаривали и снова танцевали.

Их встречи были долгожданной передышкой после дел, связанных с грядущим затмением: нужно было заключить договоры страхования с демоническими силами, обеспечить права на водопользование, удвоить патрули Стражей на случай непредвиденных обстоятельств или волнений. Каждый день он погружался в пророчества о конце света, ожидая, когда наступит ночь и Мэл придет ему на помощь.

Он хранил в кармане талисман из акульего зуба, но каждый раз, когда ему хотелось упомянуть о нем, он вспоминал о смерти Элли и их схватке под озером Севен-Лиф и решал подождать.

Мэл вернулась к бегунам на утесе в образе богини в белой коже, никак не объяснив свое отсутствие. Калеб не стал бежать вместе с ней, а остался ждать рядом с Баламом и наблюдал за ней.

Она парила в потоках воздуха, прыгала и кувыркалась, перекатывалась и бежала. Она была обезьяной, пламенем, вспышкой, ангелом, демоном в полете. Оказавшись между небом и землей, она была самой собой. Приземлившись, она стояла на земле легко, словно один неверный шаг мог разрушить почву под ее ногами.

За неделю до затмения, на пирсе Мониколы, рядом с бурлящим Паксом, он показал ей зуб.

Он покачивался в ее пальцах, освещенный закатным солнцем.

— Копил говорит, что он сгорел, когда Элли умерла.

— И ты думаешь, что это значит, что она не была безумной. Что она предала меня. Предала нас. Отравила водохранилище "Яркое Зеркало" и все остальное.

— Похоже на то. Не так ли?

— У тебя одно объяснение, — сказала она. — Возможно, она все это время работала против тебя. Или ее завербовали только после того, как она увидела богов в "Ярком Зеркале" и решила, что не может быть частью вашего мира. Ваш противник связал бы ее по рукам и ногам, заключив с ней негласную сделку. Когда мы обратили ее силу против нее самой, часть ее могла просочиться через эти узы и разрушить этот зуб.

— Я в это не верю. Должно быть, она всегда была радикалкой.

Она грустно улыбнулась.

— Почему?

— Она проработала в "Семи Листьях" всего несколько недель. Люди не меняются так быстро.

— Может, ты не так хорошо знаешь людей, как тебе кажется. Ты плохо справился с озером Семи Листьев. И я тоже. Кем бы мы стали, если бы остались там?

— То, что мы там делаем, конечно, отвратительно, но я не хотел выпускать демонов на волю в городе.

— Сомневаюсь, что это было ее целью. — Она опустила зуб.

— Что ты имеешь в виду?

— Думаю, Элли не хотела причинять вред. Думаю, она хотела вернуть то, что потеряла. Семь Листьев напомнил ей об этой утрате, и она отреагировала единственным известным ей способом. — Когда он непонимающе посмотрел на нее, она попыталась объяснить. — Она видела страдающих духов и хотела облегчить их боль. Это было началом. Все остальное, сила, безумие, предательство, пришло позже.

— Их боль ужасна. Но нам нужна эта вода. Она должна была это понимать.

— Оправдывают ли наши нужды наши методы?

Он вспомнил мучения под озером и ничего не ответил.

— Мы родились вместе, — сказала она, — люди и боги: наши первые царапины на стенах пещер впустили их в этот мир. Мы скучаем по ним. Думаю, Элли тоже по ним скучала. Я ей сочувствую.

— Ты скучаешь по нашим богам?

— А почему бы и нет?

— Они обагрены кровью.

— Как и я. Как и ты. Как и этот город. Ты, кажется, думаешь, что это не одно и то же, убивать ради богов или ради воды. В любом случае жертва в конце концов погибает.

— Почему бы не найти другой пантеон? В Искаре до сих пор есть боги, и они прекрасно уживаются друг с другом. Оргии и экзистенциализм, иногда сожженные зубры, а то и щупальца. Кажется, так даже лучше.

— Но боги Искара, не наши.

— А, понятно, нам нужно сохранить наше наследие. Что дальше? Сожжешь Бледнокожих в Стоунвуде?

По воде плыли баржи, запряженные широкоспинными морскими черепахами размером в сорок футов: корабли-фейерверки, занимающие позиции для затмения. Их горящие стрелы отпугнут голодных звезд от раненого солнца.

Она рассмеялась.

— Наша экономика рухнет. Все связи с остальным миром будут разорваны. Мы должны быть космополитами, но при этом сохранять свою идентичность. Идти своим путем.

— Разве не этим мы сейчас и занимаемся?

— Как Ты думаешь, сколько Ремесленников и Ремесленниц в этом городе квечалы? Двадцать процентов? Тридцать, максимум?

— Что-то вроде того.

— А ведь город на восемьдесят процентов состоит из квечал.

— Не понимаю, к чему ты клонишь.

— Мы оккупированы. Мы не говорим об этом так, но это так.

— Мы не оккупированы. Мы мировой город. Это не одно и то же.

— Ты уверен?

Холодный океанский бриз заставил ее поежиться, и Калеб обнял ее за плечи. Со стороны можно было подумать, что они муж и жена или любовники. Калеб не знал, кто они друг другу. Ни одно слово не подходило. По пляжу бегали дети, перекидывая мяч друг другу.

— Ты любила своих родителей. Ты ценишь то, что ценили они. Но наши боги убивали людей. Их больше нет, и я по ним не скучаю.

Мэл перестала дрожать, но не убрала его руку со своего плеча.

— Ты не выбирал своих родителей. Почему с твоими богами должно быть по-другому?

— И что ты предлагаешь? Вернуть алтарь и нож? Люди будут сражаться с тобой, если ты этого хочешь, и я буду их вести. Мы больше не можем так поступать.

— Конечно, нет, — сказала она. — Я не это имела в виду.

— Тогда что же ты имела в виду?

— Подумай о своем отце. Ты живешь не так, как он.

— Нет. У меня есть крыша над головой, и три четверти города не хотят меня убивать. — Волны лизали массивные опоры пирса. Калеб смотрел на баржи и думал об акулах, плавающих под водой.

— Но что-то от него в тебе всё равно есть.

— Шрамы.

— Да, шрамы. Но я не об этом. В тебе есть его решительность. Ты до мозга костей усвоил кое-какие принципы и никогда не поступишься ими. Ты взял от отца лучшее и переосмыслил это. От матери тоже что-то есть: созерцательность, независимость, стремление к одиночеству, сила. Ты создал себя из того, что они тебе дали.

— Какое отношение это имеет к самопожертвованию?

— Раньше мы знали, что всему приходит конец и что лучше отдать свою жизнь, чем принять смерть. Первая пшеница выросла из тела мертвеца. Кровь Кета вызывает дождь. Звери отдаются охотнику, короли своему народу. Жертвоприношение было центром нашего мира. Четыреста лет назад мы защищали этот мир от искари, но потом пришли Ремесленники, и вот мы здесь.

— Здесь мы: лучше накормлены, лучше защищены, за порядком следят строже, чем когда-либо в истории.

— Не думаю, что Стражи справедливы.

— Я знаю.

— Я признаю, что нас лучше кормят, но что с того? Коровы на ферме тоже сыты. Что касается "защиты", то Дрездиэль-Лекс пал только перед одним противником, тем кто правит нами сейчас. Проблема не в том, что мы больше не приносим жертв, а в том, что мы больше не осознаём, какие жертвы приносим. Для этого и нужны боги.

— Что ты предлагаешь?

— Мы должны вернуть их на наших условиях. Мы создадим общество, в котором будут жертвоприношения, но без смерти.