Мэл протиснулась к нему сквозь толпу. Один из големов попытался преградить ей путь, но она ударила его ладонью в грудь. Воздух вокруг голема задрожал, и он отступил в сторону, чтобы дать ей пройти.

Пробравшись сквозь толпу, она подошла к Калебу, улыбнулась и вздернула подбородок в знак приветствия.

— Отличный у вас отдел по работе с жалобами. Особенно мне нравятся ребята с такими же милыми лицами. С ними клиенты чувствуют себя как дома.

— Жизнь трудна, а бессмертие, еще труднее. Нам нужен кто-то, кто будет нас защищать.

— Я присмотрю за тобой.

— А кто присмотрит за тобой?

— Ты что-нибудь придумаешь.

— Ты слишком высокого мнения о моих способностях.

— В таком случае мне придется довериться им. — Она указала вверх.

Калеб почувствовал, как у него сжалось сердце, когда над его головой захлопали огромные крылья. Над ним промелькнула тень, похожая на ятаган, а за ней еще одна. В небе кружили коатли, словно акулы, высматривающие добычу. Эти звери были крупнее обычных скакунов Стражей, их разводили для дальних полетов и сражений. На спинах у них висели ремни с багажом: палатками, припасами, оружием.

Восемь Стражей везли его на север, на войну.

Куатли спикировали ниже. Мэл нахмурилась.

— Наша повозка здесь.

***

Стражи подвесили широкую плоскую гондолу под самым большим коатли для Мэл и Калеба, которые расположились внутри и полетели на север. Восходящее солнце разогнало утренний туман, но на фабриках и литейных заводах уже горели огни. Промышленная дымка окутывала небо и землю и не рассеивалась до тех пор, пока летающий караван не миновал северные окраины пригородов.

Их путь пролегал на запад над изрезанным ковром ферм: акры апельсиновых рощ, километры плантаций авокадо, артишоков, помидоров, перца, чеснока, травянистых пастбищ и колышущихся пшеничных полей, все зеленое, все растущее, вопреки тому, что в двух часах полета от них простиралась пустыня. Восемь десятых пресной воды из Станции Залива поступало прямо на эти поля, где ревенанты и огромные машины выращивали и собирали урожай, который питал не только Дрездиэль-Лекс, но и города по всему континенту и за его пределами. На этих фермах жили несколько разумных мужчин и женщин, арендовавших землю у концернов, которым она принадлежала, но по большей части поля принадлежали железу и мертвецам.

Через три часа полета на север фермы сменились холмами, а холмы горами. Вместо того чтобы лететь по Первому шоссе вдоль побережья в сторону Реджиса, они свернули вглубь материка и полетели между заснеженными вершинами. Стало холодно. Калеб закутался в одеяло из альпаки, а Мэл достала из рюкзака длинную кожаную куртку на меху и накинула ее на плечи. Ветер развевал полы ее куртки, когда они нырнули в ущелье.

— Я никогда раньше не видел горы с такой высоты, — сказал он, когда они пролетали мимо храмов, построенных на отвесных скалах забытыми мудрецами.

— А ты вообще их видел? Я думала, ты городской.

— Когда я был слишком мал, чтобы жить в городе одному, мама брала меня с собой в командировки.

— Она растила тебя одна?

— Темок, конечно, не помогал. Ты же знаешь, как это бывает, — сказал он, хотя с чувством вины осознал, что она, будучи сиротой, могла и не знать. — Мама месяцами пропадала в Бесплодных землях, но все равно брала меня с собой. Лучше уж так, чем оставлять меня в Диленсии, где я мог бы натворить дел.

— Чем она там занималась?

— В основном исследованиями. Опрашивала людей, делала заметки. Она работает на Коллегию, изучает кочевые племена квечал в горах и пустыне.

— Захватывающе.

— Не знаю, — сказал он. — По большей части это означало бродить по Бесплодным землям, следуя за толпой людей, у которых столько болезней, что любой врач вылечил бы их горстью таблеток и более-менее полноценным питанием. Жизнь там сплошная череда опасностей: скорпионы, змеи, пустынные волки, духи-обманщики и блуждающие божки, которые сожгут тебя, если ты не поклонишься им. Потом она возвращалась в город и писала книги о глубоких истинах, которые известны племенам, но забыты всеми остальными. Мне это кажется глупым. Я всегда думал, что в Диленсии нам живется лучше, чем им в пустыне, по крайней мере, в том, что касается отсутствия постоянной опасности.

Она перевернулась на спину, закинула руки за голову и посмотрела на чешуйчатый живот зверя, который их нес.

— Может быть, именно это и известно племенам. Я имею в виду опасность. Как часто мы чувствуем себя на волосок от смерти? Все в Дрездиэль-Лексе ходят в хлопковой одежде: дамы беспокоятся из-за обвисшей кожи, бледные женщины хотят стать смуглее, а смуглые бледнее. Мужчины не лучше. Ты живёшь в Рыбацкой долине, и ты наверняка видел, как они по утрам бегают без рубашек, демонстрируя тела, которые они накачали не ради чего-то большего, чем тщеславие. В Бесплодных землях никто не может позволить себе такую роскошь, как беспокойство о подобных глупостях.

Он ударил себя по животу, который был плоским, но вряд ли накачанным.

— Я думал так же, пока не увидел, как мой четвёртый подопечный умер от заражения крови.

— А как же пятьсот человек, которые умирают на улицах, потому что у них нет работы, нет денег на врача или на воду?

— Эти люди не протянули бы и двух недель в пустыне.

— А ты бы протянул? Если ты считаешь, что мы должны убивать всех, кто не может выжить в дикой природе, то на твоих руках будет много крови.

Он подавил дюжину резких ответов, готовых сорваться с языка.

— Нет, я не это имел в виду, — сказал он. — Мне жаль. Я снова и снова спорил об этом с отцом. Трудно говорить об этом, не поддаваясь эмоциям. — Коатль поднялся над низким слоем облаков и пролетел сквозь него. Капельки воды осели на лице и ресницах Калеба, намочили его волосы. Три взмаха крыльев, четыре, и облака сменились бескрайним небом. Солнце согревало их, отбрасывая тень на Калеба и оставляя Мэла на свету.

Она подобрала ноги и медленно встала, держась за трос гондолы. Ее пальто развевалось, как крылья. На ней была коричневая рубашка с расстегнутым воротом. Кожа на ключице была испещрена короткими шрамами.

— Вот, — сказала она, — давай я покажу тебе, что я имею в виду.

Он понял, что она собирается сделать, за мгновение до того, как она отпустила трос и выпрыгнула из гондолы.

С безмолвным криком он бросился к ней, его желудок сжался, а рука вытянулась вперед. Он отчаянно тянулся к ней, хватая воздух.

Слишком медленно, понял он всем нутром, слишком медленно, даже когда его запястье крепко сжали. Внезапный вес едва не выбросил его из гондолы. Он посмотрел вниз и с облегчением рассмеялся. Мэл висела на его руке. Ее пальто развевалось и трепалось на ветру. В ее глазах светилась радость.

— Видишь? — сказала она, не обращая внимания на открытое небо и высоту в милю. Она кричала, чтобы ее было слышно сквозь шум ветра. — Разве ты не чувствуешь себя живым?

— Я в ужасе, — крикнул он в ответ. — И зол.

— Твое сердце бьется, ты дышишь полной грудью, ты в отчаянии. Ты когда-нибудь испытывала что-то подобное в Дрездиэль-Лексе, кроме тех моментов, когда бежал за мной?

— Что бы ты сделала, если бы я тебя не догнал?

— Там высоко. Я бы что-нибудь придумала.

— Ты сумасшедшая.

— Ты не первый, кто это говорит.

Он затащил ее обратно в гондолу. Когда его рука задрожала и он едва не выпустил канат из рук, она схватилась за веревку и забралась в гондолу сама.

— В общем, — сказал он, когда они оба благополучно устроились на своих местах, — я, пожалуй, предпочитаю жизнь в комфорте.

Она пожала плечами. Он вспомнил, как гнался за ней по крышам, и как холодело у него в груди, когда он летел.

После недолгого молчания он спросил:

— Как думаешь, что случилось в Семи Листьях?

Сначала она не ответила, но он не стал менять тему, и она сдалась.

— Может, звери или нападение скорпионов, хотя в горах их не так много, и чтобы нанести ущерб станции Семь Листов, их должно быть больше, чем я когда-либо видела. Возможно, восстание духов, но мы заточили всех местных призраков и богов в озере еще до того, как начали откачивать воду.