— Я не знаю. — Сначала он подумал, что она больше ничего не скажет, но она продолжила: — Сегодня мы ничего не узнаем.

— Надеюсь, они спаслись. — Он представил, как отреагирует Балам на смерть своих учеников.

— Земля поглотит тебя, — сказал он.

— Я тоже надеюсь. — Над ними пролетел Ужас, хлопая крыльями. Рев, недоступный человеческому слуху, заставил Калеба содрогнуться. Страж устремился к огню, и Калеб снова смог идти.

— Боги… — выдохнул он.

— Следи за языком, — предупредила она.

— А что ещё это может быть? Такой мощный взрыв, а сразу после него отключение электричества и беспорядки. Боги, — повторил он, и это было не столько ругательство, сколько выражение удивления, — и их последователи. Они ударили по Северной Станции. Должно быть, кто-то из Истинных Квечал каким-то образом пронёс туда бога. Или богиню.

Он поскользнулся на камне. Она крепче обхватила его за талию, и боль в рёбрах усилилась. Он восстановил равновесие, и они пошли дальше.

— Это я, — сказал он, когда они дошли до Три-Кейн-роуд и свернули на неё. Утром Калеб почти не обращал внимания на пологий подъём, но сегодня дорога превратилась в горную тропу.

Дома здесь были изукрашены свежей черной краской. Какая-то банда ярых любителей наскальными рисунками изобразила на бледных глинобитных стенах сцены из Священного Писания и жертвоприношений: Аквель и Ахаль пожирают близнецов-героев, а Кет Морской Владыка отдает свое тело во власть глубин..

После десяти минут мучительного подъема они добрались до приземистого двухэтажного дома Калеба. На лужайке перед домом собралась небольшая компания: трое мужчин и две женщины с красками, кистями и ножами. Самый высокий из мужчин разрисовал фасад дома Калеба грубым, жестоким рисунком, на котором Авель гонит демонов с земли.

— Эй!

Художники обернулись. В темноте Калеб не мог разглядеть их лиц. Возможно, это были его соседи. Краска на стене блестела, как кровь.

— Убирайтесь к чертовой матери от моего дома, — сказал Калеб.

Высокий мужчина отложил кисть. У него были широкие плечи и тяжелые шаги.

Калеб вырвался из рук Мэла и пошел навстречу мужчине.

— Мы имеем право быть здесь, — сказал мужчина на высоком квечальском, округляя гласные и растягивая согласные. Он говорил так, словно каждое слово было валуном, который нужно было поднять и уронить. Он выучил этот язык по книгам. — Тьма священна. Мы прославляем богов.

— Боги, — сказал Калеб, и высокий мужчина отпрянул, потому что Калеб тоже говорил на высоком квечальском, быстро и без акцента. — Боги плюют на ваши подношения. Они не замечают таких мелких даров. Считайте, что вам повезло. Если бы вы встретились с ними лицом к лицу, ваше сердце разорвалось бы, а мозг вскипел бы. — Художники стояли наготове, как застигнутые врасплох крысы. Понимали ли они, что он говорит? — Убирайтесь из моего дома, — добавил он на катикском. — Проваливайте в свои норы. — Он дрожал и надеялся, что они примут эту дрожь за ярость, а не за усталость и боль.

— Кто ты такой? — спросил высокий мужчина.

— Меня зовут Калеб Альтемок. — Впервые за много лет Калеб сделал ударение на имени отца. — Оставьте меня в покое.

Один из мужчин пониже ростом медленно отступил на шаг. Остальные последовали за ним. После первого шага второй был сделан быстрее, а третий, еще быстрее. Они отступили в долину.

Калеб смотрел, как они превращаются из людей и даже не крыс в насекомых, в муравьев, исчезающих в сгущающейся тьме. Ночь поглотила его, и он прислонился к стене дома. По его щеке размазалась кроваво-красная краска.

Сквозь пелену он увидел, как Мэл прячет нож.

С ее помощью он, пошатываясь, добрел до входной двери, пошарил в кармане и после долгих мучений нашел ключи.

— Во время последнего блэкаута какие-то дети, может, те же самые, разрисовали половину домов в двух кварталах отсюда. Краска въедается в глинобитные стены. Чтобы ее смыть, приходится перекрашивать всю стену. Это нарушение общественного порядка.

Она смотрела, как он возится с замком и дважды промахивается мимо замочной скважины.

— Нужна помощь?

— Я сам справлюсь.

— А что, если бы они не убежали? Что, если бы они захотели сражаться?

— Они верят в старых богов или, по крайней мере, так утверждали. Все, кто верил в старых богов и любил сражаться, давно мертвы.

Защелка щелкнула, и он, спотыкаясь, вошел в гостиную. Мэл последовала за ним, и он закрыл за ней дверь.

Калеб жил в Долине один, без девушки, на которую можно было бы произвести впечатление, и без домашних животных, если не считать четырехфутовой игуаны, которую он держал, чтобы отпугивать больших пауков. Что еще нужно для такой жизни? В гостиной были диван, два старых стула, незажженная жаровня, полка с книгами о покере и бридже, а также несколько дешевых искарийских любовных романов с эффектными сценами фехтования, темным Ремеслом и героями, которые спешат спасти мир от гибели. На низком столике у дивана стоял пятиэтажный карточный домик. Калеб был почти рад, что в комнате темно: в темноте она больше походила на хаотичное жилище опасного ума, чем на захламленную комнату молодого человека.

Мэл ждала у двери. Калеб поискал на столе спички и зажег свечи, расставленные на полках и столе.

— Прости. — Он махнул рукой в сторону беспорядка. — Я не ждал гостей.

Мэл медленно обошла комнату по кругу. Огонь окрашивал комнату в оранжево-черные тона, и она была такой же.

— Зачем столько свечей?"

— Мне свечи нравятся больше, чем призрачный свет. Они создают ощущение аутентичности. К тому же в этой части города освещение ненадежное, особенно летом.

— Это так?

— Ты, должно быть, живёшь в западной части города, — сказал он, подразумевая: "Ты богаче, чем я думал". Она не ответила, да он и не ждал ответа.

— У тебя так часто гаснет свет, что приходится оставлять свечи?

— Нет. — Он отвернулся от неё и посмотрел на тень, которую она отбрасывала на стену. — Иногда ко мне приезжает отец. Когда он рядом, магия часто сбоит. — Она прислонилась к дивану.

— Твой отец. — Она запрокинула голову, приоткрыв рот, и напомнила ему жертву на старинной гравюре, которая извивается, обхватив лезвие, вонзённое ей в живот, и кричит от боли, ярости или экстаза. Она прошептала — Калеб Альтемок, выделив имя его отца.

— Я говорил тебе об этом при нашей первой встрече.

— Есть имена, а есть имена. Я не думала, что вы имеете в виду того самого Темока из всех Темоков в Дрездиэль-Лексе.

— Темока из Убежища богов. Темока Последнего, Темока, что бьёт с высоты, как орёл. Жреца всех богов. Мучителя Дрездиэль-Лекса. Да. Это Темок.

— Он действительно твой отец? — спросила она.

Калеб кивнул.

Ее глаза были темными, как и ее губы.

— Зачем ты за мной гнался?

— Не тот вопрос, который ты должна была задать.

— А какой?

— Спроси, почему я не сказал Стражам, что ты была в "Ярком Зеркале.

Она моргнула.

— Почему?

— Потому что, если бы я им рассказал, они бы решили, что это ты отравила водохранилище. Если я расскажу им, что ты сделала сегодня вечером, они обвинят тебя в том, что ты взорвала Северную Станцию.

— Я этого не делала.

— Я тебе верю. Но они бы не поверили. Если бы ты пошла со мной две недели назад, они бы просто задали тебе несколько вопросов, и всё. А теперь они в нетерпении и отчаянии. Они привяжут тебя к дыбе, будут вытягивать из тебя воспоминания через глаза и кромсать их серебряными ножами, пока не докопаются до истины.

— И они узнают, что я невиновна. Чего мне бояться?

— Боли.

— Боль не ранит.

— Эта ранит. Она меняет людей. В "Ярком Зеркале" виновата не ты, а мой отец или те, кто ему подчиняется. Папа причинил боль слишком многим мужчинам и женщинам, и своими руками, и чужими. Я не хочу, чтобы он причинил боль и тебе.

— Что ты от меня хочешь?

— Расскажи, что ты видела в "Ярком Зеркале". Дай мне хоть какую-то зацепку, хоть какой-то след.