Чуть позже днем случилось еще одно важное событие: к японцам подошло свое подкрепление — 15-я пехотная дивизия генерал-майора Камацу Мисао, усиленная артиллерийским полком и двумя танковыми батальонами. Для них это была большая радость — могли, наконец, рассчитывать на какие-то активные (и главное — успешные) боевые действия, а не только ждать и сидеть в обороне. До сих пор все их начинания заканчивались или полным провалом, или же приводили к большим потерям, но теперь все могло измениться и пойти по-другому.

Генерал Камацу на правах старшего по званию принял на себя командование всеми японскими частями, находящимися у реки Халкин-гол, и начал свою деятельность с того, что решил лично осмотреть позиции. Прибыл он и в батальон, где держали Дмитрия Романова. Нового командующего войсками, само собой, сопровождал старый — полковник Ямагата, давал по мере необходимости пояснения, докладывал об обстановке и знакомил со своими офицерами.

Полковник Ямагата был очень недоволен тем, что его отодвинули на второй план, однако своих чувств никак не выказывал, держался с генералом исключительно вежливо и очень почтительно: железная армейская дисциплина и вбитое с детства уважение к старшим не позволяли ему критиковать действия начальства.

Камацу весьма критически оценил военные успехи полковника — почти никаких серьезных продвижений нет, если не считать небольшого плацдарма, захваченного за рекой Халкин-гол, да и то с ним — очень большие проблемы: находится под постоянным российским артиллерийским обстрелом, очень трудно переправлять людей и боеприпасы, эвакуировать раненых и разбитую технику.

Генерал-майор также неодобрительно покачал головой, услышав о сожженных, разбитых японских бронемашинах (потеряли почти все), раздавленных русскими танками орудиях и гаубицах (много!), о людских потерях (очень много!), но зато похвалил Ямагату за изобретательность в деле защиты от русских «Ратников», «Добрынь» и «Муромцев». Ему очень понравилась идея полковника с противотанковыми минами на длинных бамбуковых шестах и на проволочных растяжках, а также глубокие ямы-ловушки, вырытые на самых танкоопасных направлениях. В какой-то мере удовлетворил его и вид стальных остовов сгоревших русских броневых машин, оставшихся на поле боя…

Разумеется, Ямамата не мог не похвастаться своим именитым пленником: подвел генерала к блиндажу и. раздуваясь от гордости, сообщил, что командиру его разведроты, лейтенанту Якамура Йоши (он тоже присутствовал — как виновник торжества), удалось взять в плен русского штабс-ротмистра, причем не какого-то там простого армейского офицера, а самого Дмитрия Михайловича Романова, младшего сына русского императора Михаила Третьего. Вот он, полюбуйтесь, господин генерал!

Для Камацу эта новость стала полной неожиданностью, он даже переспросил полковника, правильно ли он понял. Ямагата важно повторил: да, мы взяли в плен настоящего русского принца. И указал на Романова. Камацу некоторое время рассматривал Дмитрия (того вывели из блиндажа для показа высокому начальству), затем что-то сказал. Капрал Косу (он, как всегда, был переводчиком) с поклоном протянул генералу Димину военную книжку.

Камацу ее полистал, посмотрел, попытался сличить маленькую фотографию в документе с оригиналом, но, похоже, не смог: Дима выглядел совсем не так, как на фото, которое подпоручик Митя Романов сделал почти три года назад, когда получал свою военную книжку. Он стал старше, сильно похудел (война этому весьма способствовала), лицо приобрело мужественность, серьезность, суровость. Да и синяки с кровоподтеками, как и полностью заплывший левый глаз, мешали провести полную идентификацию.

Генерал Камацу — спросил, почему пленник в таком странном состоянии (бить пленных офицеров, даже чужой армии, не позволялось, тем более — члена императорской фамилии), и полковник Ямагата, кланяясь и бесконечно извиняясь, объяснил, что это виноват лейтенант Якамура — он несколько перестарался при допросе, проявил излишнее усердие. Камацу перевел взгляд на лейтенанта, тот согнулся в поклоне гораздо ниже полковника и залепетал в свое оправдание, что «русский принц Дмитрий» ударил его головой, разбил нос и что он не знал сначала, кто это такой, иначе бы, конечно, никогда бы себе не позволил, наоборот, проявил бы терпение и уважение…

Генерал удивлено приподнял брови: иметь на руках офицерскую книжку и не понять, кто ее хозяин? Вы, лейтенант, разве не изучали в военной школе русский язык? Хоть какие-то знания должны были остаться в вашей тупой голове! Разве не так? Бедный лейтенант согнулся почти до самой земли и залепетал что-то уж совсем унизительно-извиняющееся, Генерал Камацу опять скривился, а потом махнул рукой — типа, уберите от меня дальше этого идиота, видеть его не хочу. Лейтенант Якамура тут же исчез.

Дима наблюдал весь это спектакль, что называется, из первых рядов партера — стоял буквально в двух шагах от Камацу. И с большим интересом разглядывал генерал-майора: тот был довольно высоким (для японцев) мужчиной, очень представительным, в идеально сидящем, ни морщинки мундире, на боку — самурайский меч в черных лакированных ножнах, с длинной прямой ручкой (точно такие же, к слову, имелись у полковника Яиагата и лейтенанта Якамара), руки — в белых нитяных перчатках. На голове, как и у всех японских офицеров, каскетка с козырьком. В генерале чувствовались твердость, упорство, сила воли и властность.

Глава восьмая

Так они и стояли: Дима разглядывал генерала, тот — его. Камацу ничего не говорил — решал про себя, как же ему поступить с необычным пленником. Да уж, сумел полковник Ямагата подгадить, подкинул непростую задачку. Ему следовало поступать очень осторожно, иначе хлопот потом не оберешься. А задачка была трудная, ведь никаких указаний на этот счет не существовало. Такого никто даже представить себе не мог — чтобы в плен угодил сын русского императора!

Генерал спросил что-то у полковника Ямагата, тот кивнул на маленького капрала — он, мол, лучше знает. Косу Дзиро с низкими поклонами залепетал ответ, показывая рукой на блиндаж, видимо, объяснял, как они с «его высочеством Дмитрием Романовым» в нем проживают. Генерал послушал пару минут, потом посмотрел прямо Диме в лицо и еще что-то сказал, капрал Косу перевел:

— Господин генерал-майор Камацу Мисао интересуется, есть ли у вас, ваше высочество, какие-либо просьбы, касающееся вашего пребывания у нас в гостях? Дима усмехнулся: чисто японская формулировка для обозначения неволи! Если он гость, то почему его держат под охраной? И смотрят за каждым его шагом?

Но вслух сказал:

— Да, есть: во-первых, хочу разнообразия в еде, а не только один рис все время, да и порции чтобы побольше. Во-вторых, можно ли получить русские книги и газеты — читать совершенно нечего. В-третьих, самое главное, необходимо сообщить моим родным, что я жив, но нахожусь у вас в плену. Согласно Женевской конвенции, вы обязаны это сделать. Прошу разрешения написать им письмо.

В своем мире и в своей действительности он однажды слышал краем уха, что якобы существует некая конвенция по обращению с пленными, и ее обязаны соблюдать все воюющие страны. Дима не знал, имеется ли подобная договоренность в этой реальности, работает ли, поэтому сказал просто так, наугад — вдруг получится передать весточку о себе? Но, как выяснилось, угадал: судя по тому, как нахмурился генерал Камацу, нечто подобное здесь имелось. И японцы, похоже, были обязаны соблюдать эту договоренность, выполнять прописанные в ней правила обращения с военнопленными.

Генерал-майор помолчал некоторое время, потом начал говорить, Косу Дзиро старательно переводил:

— Господин генерал-майор Камацу Мисао говорит, что две первые ваши просьбы будут удовлетворены — вам постараются давать более разнообразную еду и увеличат порции, вы так же получите все газеты и книги на русском языке, которые удастся доставить из Харбина. Но в третьей просьбе вам, с большим сожалением, будет отказано: Россия и Япония официально не находятся в состоянии войны, следовательно, вы не считаетесь военнопленным и на вас не распространяются положения Женевской конвенции. Прошу прощения, ваше высочество, за это неприятное известие, — Дзиро низко поклонился Романову.