Следующие полтора дня он провел как на иголках — все никак не мог дождаться нужного времени. Но старался вести себя, как обычно, чтобы не вызвать подозрений: гулял по саду, читал газеты и журналы (Толстого больше не мог взять в руки — надоел окончательно), играл в Го с лейтенантом Оку, слушал русские пластинки… Но в уме считал часы и минуты до того времени, когда, наконец, сможет покинуть этот ненавистный особняк.

Джу при расставании предупредила Диму: что бы ни случилось, не рискуйте собой, не делайте ничего такого, что представляло бы для вас хоть какую-то опасность! Если вдруг что-то пойдет не так (а всего, как вы понимаете, предусмотреть невозможно!), ведите себя спокойно и уверенно: вы знать ничего не знаете ни о каком побеге. Вам ничего не сделают — вы слишком ценный пленник, причем для всех — и для майора Отари, и для генерала Номура, вы ключевая фигура и в планах майора, и в расчетах генерал-лейтенанта. Всеми остальными людьми в доме (включая лейтенанта Оку) можно спокойно пожертвовать, а вот вами — нельзя.

Без вас ничего не получится и никакого светлого, счастливого будущего у нас с вами не будет. Дима пообещал вести себя сдержано, осмотрительно и по возможности не высовываться. В конце концов, он тоже был заинтересован в том, чтобы дожить до своего освобождения и вернуться в Россию. И жениться на принцессе Джу.

Глава тридцать девятая

И вот настал желанный день — седьмое июля. Уже с утра чувствовалось, что наступил праздник: солдаты затащили в холл несколько больших деревянных кадок с высоким зеленым бамбуком, и каждый в особняке привязал к его тонким веточкам по тандзаку — небольшому цветному листочку с пожеланиями. Считалось, что они помогают в жизни и способствуют в любви…

Дима тоже поучаствовал в этой древней традиции, написал свое желание, а перевел его на японский и нарисовал соответствующие иероглифы всё тот же Дзиро. Само собой, на бумажке не было ничего такого, что говорило бы о его чувствах к Джу (ни к чему об этом знать никому чужому), Дима ограничился лишь одной общей, обтекаемой фразой: «Хочу любить и быть любимым». Вполне понятное человеческое желание — кто ж этого не хочет?

Дом изнутри и снаружи украсили красивыми бумажными фонариками и длинными гирляндами, а затем для слуг был устроен свой, отдельный праздничный завтрак. После чего они почти все покинули дом: одни ушли смотреть красочный парад на Сентрал-авеню, другие отправились по своим собственным делам. В особняке, помимо Романова, осталось всего пять человек: лейтенант Оку (за главного), повар (чтобы готовить обед и ужин), лакей (для обслуживания в столовой) и старшая горничная — та самая Харада Аика, разумеется, был и Косу Дзиро — он решил никуда не ходить, а посвятить свободное время чтению.

Ему очень понравилось жить в особняке: работать как переводчик приходится нечасто (все слуги в той или иной мере знают русский язык), есть много свободного времени, и его можно использовать в свое удовольствие — например, для чтения. Никто не мешает, не дергает, не нужно выполнять чьи-то дурацкие приказы, как в армии, или заниматься грубой, тяжелой физической работой: копать нескончаемые траншеи, таскать неподъемные ящики с боеприпасами, готовить хитрые ловушки для русских танков… И главное — никто за тобой не следит, всегда есть возможность побыть одному (на передовой это практически нереально).

Слуги никак не докучали Дзиро, наоборот, даже сторонились его, говорили с ним редко и лишь по делу. Они чувствовали, что он не один из них, не сотрудник майора Отари, значит, в определенной мере — чужой. Впрочем, Дзиро и сам не очень-то стремился сблизиться с кем-то: по характеру был человеком не слишком общительным, больше любил одиночество — сидеть в своей комнате и читать.

Он очень обрадовался обширной библиотеке, оставшейся от хозяина особняка (тут тебе и чтение, и изучение английского), и попросил у Отари разрешения пользоваться ею. Тот благосклонно кивнул — ладно! Майор только присматривался к Дзиро, решал, можно ли использовать его в своих целях, получится ли из него хороший агент. И еще не пришел к какому-то окончательному выводу.

С одной стороны, Дзиро был очень трудолюбив, дисциплинирован, аккуратен, услужлив, знал несколько иностранных языков (в том числе — русский, что особенно важно), имел неприметную внешность — не выделялся в толпе, фактически сливаясь с нею, а это весьма ценилось в тайных сотрудниках… Но, с другой — не было в нем той азартной, авантюрной жилки, которая непременно должна присутствовать в характере каждого настоящего агента. Дзиро боялся лишнего риска, не любил конфликты, не проявлял никакой инициативы. «Пожалуй, после завершения операции „Русский принц“ лучше все-таки вернуть его в армию, — думал майор Отари, — пусть служит, где служил. Для нашей работы у него, кажется, не хватит силы духа…».

Получив разрешение от начальства, Дзиро стал регулярно брать книги из библиотеки к себе наверх и читать целыми днями — если не требовали где-то его присутствия и переводческих услуг (что случалось, к счастью, лишь один-два раза в сутки). Больше всего ему нравились классические английские романы прошлого века (Диккенс, сестры Бронте, Джейн Остин и др.), но с не меньшим удовольствием он «проглатывал» и современных авторов — Оскара Уайльда, Киплинга, Конан Дойла, Голсуорси, Кэрролла, Уэллса… Из американских писателей (а они тоже присутствовали в этой обширной библиотеке, хотя и не в таком количестве, как английские) ему больше всего пришлись по душе произведения Марка Твена, Дж. Лондона, Драйзера, Хемингуэя и Фолкнера.

Время пролетало для Дзиро совершенно незаметно, он совсем не скучал (в отличие от Дмитрия). Наоборот, каждый день горячо благодарил судьбу за то, что она даровала ему такую щедрую, небывалую милость: спасла, хотя бы не время, от ужасов войны (никому ведь не хочется быть раненым или убитым, верно?), познакомила с необыкновенным человеком (его высочеством принцем Романовым) и позволила читать интересные книги на английском языке. На новом месте службы он ни в чем не нуждался: кормили очень хорошо (он даже несколько поправился), выдали новый мундир (вместо старого, изношенного, порванного), разрешали принимать горячий душ в любое время суток и совершенно без ограничений.

И главное — ему не грозила смерть от бомбы, снаряда или пули. В Синьцзине, к счастью, не было тех ужасных русских танков, которых он всегда панически боялся. Когда эти стальные монстры наступали на их окопы, он не знал, куда деваться от страха. Умом Дзиро прекрасно понимал, что удирать нельзя (его или русские убьют, или свои же расстреляют за трусость), но ничего с собой поделать не мог — так и подмывало выскочить из окопа и бежать, куда глаза глядят (как можно дальше от передовой!). И лишь неимоверным усилием воли он заставлял себя оставаться на месте и ждать.

Ему везло: русские танки проходили мимо и не задевали его. Но все равно пару раз он чуть было не сорвался и не бросился в панике прочь от передовой… Случись такое — и он давно бы уже не был капралом, разжаловали бы немедленно и отдали бы под трибунал (если бы он вообще остался жив).

После праздничного завтрака Дзиро поднялся к себе наверх с очередным толстыми томом Диккенса. Решил: сейчас, до обеда, я почитаю, затем поем на кухне (его кормили вместе с прислугой), а вечером, раз есть такая возможность, пойлу посмотреть на праздничный фейерверк. Наверняка это будет очень красиво — китайцы (а устраивают представление именно они) в этом большие мастера. Далеко уходить от дома не буду (Синьцзин — город незнакомый), выйду из садовой калитки в переулок за домом и постою, полюбуюсь на фейерверк. А затем вернусь в дом и лягу пораньше спать.

Он так и сделал: почитал, пообедал, затем опять почитал, а в девять часов вечера, когда совсем стемнело, спустился вниз, на первый этаж. Немного удивился — в доме было непривычно тихо, не слышно никаких звуков, такое впечатление, что вообще никого нет. Или же все крепко спят… Но такого быть не может: он точно знает, что кто-то из слуг, а чаще всего — сразу двое-трое всегда находятся на страже, следит за его высочеством принцем Романовым.