— Ладно, — кивнул Романов, — беру. В конце концов, я тебе должен уже дважды…

— Позвольте принести вам клятву, — тут же сказал Дзиро, — чтобы вы никогда не сомневались в моей верности. Это клятва на всю жизнь, я буду с вами до самой своей смерти…

— Потом, — махнул рукой Дима, — принесешь, но чуть позже, а сейчас давай, помоги мне с майором!

Дима подобрал пистолет (пригодится), затем они вдвоем скрутили Отари, крепко связали бельевыми веревками ему руки и ноги и оттащили в спальню, где уложили на кровать. Майор был неподвижен, но уже стал понемногу приходить в себя — у него действительно оказалась чрезвычайно крепкая голова.

Глава сорок первая

— На кухне должен быть кувшинчик с саке, — сказал Дима переводчику, — принеси его!

Дзиро не совсем понял, зачем сейчас нужен алкоголь, но спорить не стал — просто сбегал на кухню и притащил.

— Держи майору голову, — Романов кивнул на Отари.

И стал осторожно вливать майору саке в рот. Тот сообразил, что происходит, и начал сопротивляться — замотал головой, крепко сжал губы. Тогда Дима приказал Дзиро крепко зажать пленнику нос — и рот сам открылся, тогда процесс был продолжен. Бо́льшая часть саке, конечно же, пролилась мимо, но кое-что все же попало майору внутрь.

— Это для надежности, — пояснил Дима свои действия, — чтобы он скорее уснул и не делал попыток вырваться. Надо, чтобы он хотя бы несколько часов спокойно пролежал здесь…

После этого они дополнительно привязали Отари к кровати и заткнули ему рот кляпом из полотенца. Майор дергался, мычал, бешено вращал глазами, но ничего сделать не мог — зафиксировали его надежно. А через некоторое время стал уже потихоньку засыпать — снотворное подействовало. «Прекрасно, — решил Дима, — теперь самое время сматываться!»

Они спустились во двор, обогнули особняк и подошли к садовой калитке. Часовой крепко спал, привалившись к решетке. Отлично, препятствий нет! Открыли калитку, втащили солдата внутрь, за ограду, чтобы не привлекал внимания прохожих, затем вышли в переулок. К ним тут же подкатил санчакся, китаец-велорикша, спросил на ломаном русском: «Господина, на вокзала нада? Я помось, ехать совсем-совсем десева».

Дима засомневался: тот ли это человек, проводник ли? Может, случайный велорикша — увидел богато одетого европейца и тут же подъехал, надеясь на хороший заработок. Но китаец, поняв его сомнения, пояснил:

— Одна осень куласивая девуска пулосила помось вам! Осень-осень куласивая!

И закатил глаза, показывая, насколько девушка была «куласивая» — получалось, что прекрасней ее просто нет. И Дима решился — ладно, едем! Кивнул на Дзиро — это со мной. Санчакся недовольно глянул на японский мундир маленького капрала, и Романов приказал Косу: «Снимай гимнастерку, не так заметно будет». Действительно в одной только нательной рубахе, без кепи, ремней и всего прочего вид и Дзиро сразу стал какой-то очень гражданский. Зеленые армейские брюки в темноте не особо видны, а ботинки так и вовсе универсальные — их носят очень многие: дешево, надежно и удобно.

Сели в коляску, Дима — по центру, Дзиро забился в самый угол, чтобы не светиться. Китаец забрался на велосипед, привстал, налег на педали и потихоньку покатил по улицам Синьцзина. Особняк, в котором Дима провел две недели, остался позади. «Сладких вам снов, господин майор, — злорадно подумал Романов, — спите спокойно. Но пробуждение у вас, я уверен, будет не очень приятным…»

Весь центр города был празднично украшен — горела разноцветная иллюминация, на главной площади запускали фейерверки, гуляла праздная, наряженная публика и с удовольствием любовалась на это необыкновенное зрелище. Когда в темном небе взрывался очередной огненный шар (или даже целая их россыпь), все дружно охали и ахали, выражая свое восхищение. На китайца-велорикшу, везущего куда-то богатого европейца, естественно, никто внимания не обращал, и это оказалось на руку беглецам.

Миновали деловой центр Синьцзина, свернули на узкие улочки, застроенными одинаковыми двух-трехэтажными домиками. Это был уже китайский квартал — сплошное нагромождение мелких лавочек, харчевен, кондитерских, тату-салонов, домов терпимости и тому подобных заведений. Пробираться стало очень трудно — улочки, и без того крайне неширокие, оказались плотно забиты беззаботной, гуляющей публикой, в основном — китайцами, но встречались и европейцы — пришли посмотреть на экзотику.

На домиках горели желтые, красные и синие бумажные фонарика, и это придавало им какой-то необыкновенный, сказочный вид. Густой, жаркий воздух был густо наполнен запахами еды из уличных жаровен и харчевен, ароматами женских духов, и еще в нем кружилась пыль: никакого асфальта или хотя бы булыжника здесь уже не было — только голая, утоптанная тысячами ног, сухая земля.

Велорикша вскоре остановился у одного неприметного домика, кивнул — прошу за мной. Дима и Дзиро с удовольствием вылезли из коляски — сидеть вдвоем было неудобно, слишком мало места, пошли за китайцем. Миновали какие-то темные комнаты, сделали пару поворотов по длинным коридорам и неожиданно оказались на заднем дворе. Китаец показал жестом: ждите меня здесь!

Дима огляделся: домики-лачуги плотно жались друг к другу, между ними — узкие проходы, образующие запутанный лабиринт, чужому человеку не разобраться — сразу же заплутает. Зато местный легко оторвется от преследователей и затеряется среди этого трущобного хаоса. Идеальное место для укрытия! Только он не собирался скрываться — наоборот, следовало как можно скорее покинуть Синьцзин.

В полночь в особняке происходит пересменка, приходит новый караул, значит, тогда и обнаружится, что ценный пленник исчез. Конечно, пока начнут разбираться, пока свяжутся с начальством (а оно сейчас тоже празднует, и не факт, что дома), пройдет еще некоторое время, но все равно лучше не задерживаться. Ему обязательно надо успеть на поезд, идущий в Харбин, а для этого им еще предстоит как-то добраться до депо и найти нужную паровозную бригаду.

Вскоре китаец вернулся, в руках он держал какую-то мужскую одежду. Дима посмотрел — железнодорожная форма, черные куртки и брюки, а на головы — фуражки с эмблемами КВЖД. Они с Дзиро переоделись — маленький переводчик сразу утонул в слишком широком и длинном для него кителе, но китаец заверил: «Нисего, нисего, халасо!» Дима согласился с ним: нам бы только до депо добраться, а там внешний вид будет уже неважен.

Санчакся все время поторапливал их: «Быстло, быстло, паловоза не ждать!» Верно, медлить нельзя — чем дальше они будут в полночь от Синьцзиня, тем лучше. Нет сомнений, что японцы сразу же перекроют железнодорожный вокзал, оцепят все подходы к нему, вышлют караулы на все дороги, ведущие из города, но по описанию они будут искать светловолосого, богато одетого молодого человека европейской наружности, а он теперь — типичный железнодорожник в черной рабочей форме. И непонятно какой национальности — в темноте не так видно. А если еще натянуть фуражку поглубже на лоб, то и вовсе незаметно, что у него светлые волосы (очень яркая, запоминающаяся примета).

Вернулись в коляску, китаец снова залез на свой велосипед, налег на педали и покатил в сторону вокзала, выбирая те улички, где меньше народа. Сделали небольшой крюк, объезжая самые запруженные места, и, наконец, прибыли на место. Подъехали, разумеется, не к самому вокзалу, не к его парадному входу, а туда, куда проходят рабочие депо и паровозные бригады. Санчакся перекинулся парой слов с караульным у ворот, и их беспрепятственно пропустили, не стали даже спрашивать документы — видно же, что это свои, машинисты, приехали на работу. Солдат-маньчжурец даже приветливо кивнул Диме — на КВЖД очень ценили российских специалистов, и особенно машинистов, поручали им самую важную и ответственную работу — вести пассажирские составы с вагонами первого и второго класса (где обычно ездят самые богатые и важные персоны).