Разумеется Дима не стал ничего рассказывать Дзиро о себе — ни о Дмитрии Романове, лейтенанте Красной армии, героически погибшем в неравном танковом бою с немецкими захватчиками у реки Икша, ни о Мите Романове, младшем сыне государя-императора Михаила Третьего (чью биографию он, если честно, знал только со слов штабс-ротмистра Семена Замойского, да и то — далеко не всю и не подробно). Но Дзиро ничего и не просил — он был безмерно счастлив уже тем, что с ним, сыном простого лавочника, разговаривает «его высочество русский принц». Это же такая честь для него, человека из низов! Он даже не вспоминал, что Дмитрий довольно сильно (и очень больно!) заехал ему ногой в живот во время того неудачного допроса…

Дзиро с удовольствием выполнял мелкие просьбы «принца Романова»: приносил чай (можно было заказать в любое время), купил для него в походной армейской лавке пачку «офицерских» сигарет «Рассвет над Фудзи» (по сути, такая же гадость, как и «Токио»), другие поручения. И всегда подчеркивал, что он рад служить «его высочеству».

Делать в блиндаже было абсолютно нечего: Диму никто не беспокоил, на допрос не таскали, входить ему не позволяли, и он очень скоро стал скучать. Дзиро, заметив это, исчез на короткое время, а потом вернулся и с низкими поклонами попросил оказать ему величайшую милость — принять в подарок томик Пушкина на русском языке. Как выяснилось, он постоянно носил его в солдатском ранце и время от времени перечитывал — и для удовольствия, и чтобы не забыть язык. Дима подарок, разумеется, принял, поблагодарил, а потом от нечего делать решил почитать. Это был сборник стихотворений и поэм Александра Сергеевича, выпущенный три года назад в Харбине.

Дмитрий не очень любил русскую классическую литературу, считал ее совершенно необязательной в старшей школе. Будущему командиру, кем он с детства мечтал стать (в той, разумеется, другой своей жизни и иной действительности), гораздо полезнее были бы такие предметы, как математика, физика, география, физкультура, обществознание. А не эти вот старорежимные писатели с их не слишком понятными, да и просто откровенно неприятными литературными героями.

Возьмем, к примеру, того же Пушкина с его Евгением Онегиным. Дима в школе яростно спорил с учительницей литературы по поводу этого персонажа: Татьяна Сергеевна доказывала, что Онегин — в общем-то, неплохой человек, не злой, не жестокий, просто он не нашел (да и не мог найти) себе места в том обществе, в котором был вынужден жить и вращаться, проще говоря, жертва обстоятельств.

Дима же считал, что это совершенно никчемный, пустой человек, бездельник, который сначала бездарно просадил деньги отца (наверняка — помещика-эксплуататора) на всякие светские удовольствия, а потом и сам сделался барином, владельцем крепостных крестьян. То есть — стал тем же самым эксплуататором. Евгений непонятно почему и зачем убил на дуэли другого помещика, Владимира Ленского, которого считал своим другом, обидел хорошую девушку Татьяну Ларину, а потом вообще совершил полную глупость — начал соблазнять чужую жену. У него не было ни цели, ни смысла в жизни, он не сделал ни для кого ничего хорошего, никому не помог, никого не спас, а потому не достоин того, чтобы о нем говорили и писали. И тем более — изучали в школе.

Чему он мог бы научить нашу советскую молодежь, какой пример подать? Ничему и никакой. Про других героев дореволюционных писателей вообще говорить не хотелось — они были еще хуже: светский болтун и пустозвон Чацкий, разочаровавшийся во всем циник Печорин, барин-лентяй Обломов, мечтатель-фантазер Рудин… И еще целая галерея совершенно никчемных героев и героинь в немыслимо огромном и страшно нудном романе графа Льва Николаевича Толстого. Зачем они все? В чем их ценность для нового советского общества?

Но от скуки Дима решил перечитать Пушкина. Можно убить время, а заодно — сделать приятное Дзиро, пусть видит, что его подарком пользуются. Открыл томик, полистал и неожиданно увлекся. Поэзия Пушкина открылась ему с совершенно другой стороны, ему стало по-настоящему интересно. Может, раньше он просто не понимал Александра Сергеевича, скажем, из-за слишком юного возраста? Одно дело — читать Пушкина в четырнадцать-пятнадцать лет, подростком, и совсем другое — в двадцать три года, когда за плечами уже есть определенный жизненный опыт и понимание людей. Все-таки права была их учительница Татьяна Сергеевна, когда говорила, что до Пушкина еще нужно дорасти…

Пушкин значительно скрасил жизнь Димы в течение следующего дня, в какой-то мере помог ему преодолеть скуку. И еще очень помогли разговоры с Дзиро. Маленький капрал с удовольствием отвечал на вопросы Димы, рассказывал о том, как была устроена жизнь в Харбине до того, как в него пять лет назад вошли японские войска.

В городе была довольно большая русская община, более двухсот тысяч человек: чиновники, сотрудники КВЖД, учителя, преподаватели, ученые, писатели, художники, журналисты, актеры, певцы, музыканты… А еще — купцы, приказчики, ремесленники и пр. Выходили три газеты на русском языке, имелся свой Драматический театр (имени Пушкина, разумеется), русские частные школы, музей, опера (выступали Шаляпин, Вертинский), были свои факультеты в Харбинском политехническом и Педагогическом институтах. Город по праву считался самым «русским» в Китае, его даже в шутку называли «столицей Русского Китая». Была и собственная твердая валюта — рубли Русско-азиатского банка, которые ценились наряду с юанями, французскими франками и английскими фунтами стерлингов.

Глава седьмая

Но после образования Маньчжоу-го в 1932 году всё вдруг резко изменилось: японская администрация стала откровенно притеснять русских, давая понять, что не хочет видеть их в Харбине и вообще на территории нового государства. Она проводила политику замещения — заменяла, где только можно, подданных русского императора на своих соотечественников, подданных микадо. В результате многие русские уехали обратно в Россию, кто-то перебрался в Австралию (там давали бесплатно землю под строительство и обработку), но кто-то пока еще думает и на что-то надеется. Не так просто бросить свой дом, свое дело, налаженный быт и уехать в неизвестность. Зато переселенцы из Японии получали от местной администрации немалые привилегии: лучшие участки в городе, кредиты для открытия своей лавки или чайной, льготы при торговле и т.д.

Отец Дзиро был этим страшно недоволен — на него и его семью эти привилегии не распространялись, и он как бы стал «японцем второго сорта». Косу Цунетомо часто говорил (разумеется, строго в семейном кругу), что при русских и китайцах жилось намного легче, богаче и свободней. Выражать свое недовольство громко и при чужих было крайне опасно — можно угодить в лапы японской тайной полиции, которая в Маньчжоу-го имела почти неограниченную власть.

Через день Романову вернули мундир — тщательно выстиранный, высушенный, зашитый и аккуратно выглаженный. Дима облачился в него и сразу же почувствовал себя намного лучше — почти как прежде. Пусть ребра еще сильно болели, пусть синяки не все сошли (и, похоже, нескоро сойдут, особенно гематома на глазу), но появилась какая-то дополнительная уверенность, убеждение в том, что ему рано или поздно удастся сбежать, вырваться из этого плена.

Следили за ним по-прежнему бдительно, Дзиро буквально не отходил от него ни на шаг, но зато ему позволили ненадолго выходить из блиндажа, чтобы покурить и размять ноги. Дима этим пользовался: пока дымил, внимательно осматривал японские позиции, подмечал на всякий случай, что, где и как устроено. Оказалось, что он находится во второй линии обороны, на середине склона высокого бархана, и отсюда были видны далекие русские окопы у реки Халкин-гол.

На нашем плацдарме никакого особого движения или подготовки к наступлению не наблюдалось, все было относительно тихо и спокойно. Хотя, возможно, подготовка велась исключительно в темное время суток, чтобы обеспечить максимальную скрытность и неожиданность для противника. Японцы ведь не дураки, тоже внимательно наблюдают за нашими, не спускают глаз. Они время от времени поднимали над своим высоким барханом «колбасу» — небольшой аэростат с наблюдателем в корзине, откуда было хорошо видно на двадцать верст вокруг, смотрели, что происходит у русских. Полковник Ямагата не сомневался в скором русском наступлении, иначе зачем генерал-майор Бобрянский прибыл в Хамардаб со своей Первой механизированной бригадой, для чего пригнали столько техники, артиллерии и людей?