Лейтенант подошел к Диме, присел рядом на корточки, спросил, с трудом подбирая русские слова:

— Ты… пить… хотеть?

Дима кивнул — да. Пить и правда очень хотелось, а еще есть — но с этим можно было пока подождать. Лейтенант сделал знак, подошли два диверсанта: один приподнял его голову, второй поднес к губам небольшую жестяную фляжку с водой. Дима сделал несколько глотков, и японец тут же убрал емкость обратно (воду, похоже, сильно экономили).

— Развяжите руки, затекли сильно, — попросил Дима.

Лейтенант вопросительно посмотрел на него, тогда Романов пошевелил сзади за спиной руками, показал, что так лежать очень неудобно.

— Ты… думать… бежать? — выдавил из себя лейтенант.

Диме очень хотелось сказать правду — да, сбегу при первой же возможности, но он лишь улыбнулся и отрицательно покачал головой. Лейтенант сказал несколько слов своим подчиненным, те развязали Диме руки, но тут же веревками привязали его к себе (или себя — к нему). Он оказался как бы на поводке между двумя конвоирами.

Скоро ужин был готов — в котелке сварился рис. Японцы достали по маленькой деревянной мисочке, по паре палочек, и каждый получил свою порцию. Если тут же, сидя на песке. Диму тоже покормили: ему всунули в руки такую же мисочку с горсткой риса, но палочек не дали — видимо, боялись, что он может воспользоваться ими как оружием. Или просто хотели поиздеваться — пусть ест руками, как обезьяна! Ладно, решил Дмитрий, мы люди не гордые, съедим и так: запрокинул голову, запрокинул миску и одним пальцем быстро выгреб все ее содержимое в рот. Мало, конечно, но лучше, чем вообще ничего.

Затем проверил свой мундир и карманы: документы и оружие (револьвер и саблю) японцы, само собой, отобрали, но спички и папиросы оставили. Хорошо, можно покурить. Чем он и занялся: достал из пачки папиросу, чиркнул спичкой, затянулся. И стал думать, как быть дальше. Разумеется, сидеть и просто ждать он не собирался, следовало искать возможности сбежать. Но с этим — большие проблемы: во-первых, его ноги по-прежнему крепко связаны, во-вторых, самое главное, с ним непрерывно находятся два конвоира. Они ели, не отходя от него ни на шаг, потом сидели рядом и тоже курили (какие-то свои маленькие, вонючие сигаретки).

Если кому-то из них требовалось отойти по нужде, его место тут же занимал другой солдат. Значит, понял Дима, его будут караулить так всю ночь — не менее двух человек, меняясь по очереди. Это плохо: с одним он еще сумел бы справиться — оглушить неожиданным ударом (сложно, но при удаче может получиться), но вот сразу с обоими… Второй тут же поднимет крик, а японцы спят все вместе, буквально в двух шагах. И лейтенант — тоже рядом. Убежать по-тихому не получится.

Дима прикидывал так и этак, но ничего придумать не мог. За ним следили внимательно, бдительно. Даже когда ему тоже понадобилось отойти по нужде, солдаты пошли с ним: ноги развязали, но веревки-поводки крепко держали в руках. Попробовал было сделать пару шагов в сторону — сразу же натянули, сильно дернули, залопотали по-своему: нельзя! Ладно, делать нечего, придется временно смириться с обстоятельствами. Дима лег на песок, закрыл глаза и вскоре уснул — сказались дневные переживания, сильная усталость и общее слабое состояние после очередной контузии.

Проснулся он от холода: за ночь песок остыл, лежать стало неприятно. Встал, кое-как попытался согреться — помахал руками и ногами. Конвоиры не мешали, но очень внимательно за ним наблюдали. Лагерь уже проснулся, солдаты седлали коней. Завтрака, как понял Дмитрий, не будет — они все еще хотят поскорее уйти с опасной территории. Ему снова связали руки, посадили на коня (на сей раз — нормально, как положено, чтобы он сам мог держаться), по бокам пристроились на лошадях те же два конвоира. Лейтенант дал команду, и отряд тронулся в путь.

Начался очередной жаркий день, опять потянулись солончаки, пески, холмы и невысокие барханы с колючими кустарниками. Общее направление было прежнее — на восток. Они ехали, не останавливаясь, пока солнце не поднялось совсем уж высоко и стало сильно припекать, тогда лейтенант разрешил сделать привал. Судя по тому, как он и его солдаты стали себя вести с ним (более спокойно, расслаблено), они уже достаточно далеко ушли от места нападения, затерялись в бескрайней степи. Здесь можно было не опасаться встречи со страшными «косакку» или дикими «монгору».

Снова спешились, устроили небольшой отдых: солдаты быстро, умело развели костер и приготовили еду — все тот же пустой рис. Черт с ними, подумал Дмитрий, выбирать не приходится, а питаться ему нужно обязательно — иначе совсем не будет сил. Как тогда он сбежит?

После еды ему дали немного попить — опять несколько глотков, затем посадили на коня и повезли дальше. Привал был короткий, но он дал Диме возможность более внимательно изучить своих похитителей. Это, несомненно, были не просто солдаты-пехотинцы, бывшие крестьяне и ремесленники, и не армейские кавалеристы, выходцы из самурайских семей, а хорошо обученные, специально подготовленные люди, лазутчики, диверсанты. Они слушались своего лейтенанта беспрекословно и, судя по всему, целиком и полностью ему доверяли. Все верно: авторитет командира в таких операциях значит всё. Каждый диверсант сильно рискует жизнью, но понимает свою ответственность и, судя по всему, готов умереть ради общего дела.

Дима попытался разговорить своих конвоиров (может, что-то удастся выведать?), но те упорно молчали — или вообще не знали русского языка, или просто делали вид, что не знают. Лейтенант вел с себя с ним корректно — не кричал, не угрожал, не допускал насилия. Он, несомненно, понимал русский язык, но в разговор принципиально с ним не вступал — когда подъезжал, отдавал лишь короткие, резкие команды своим людям. Как понял Дима, приказывал смотреть за ним в оба, не спускать глаз.

Ехали опять целый день, и уже поздно веером, по сути — ночью, устроились на отдых под прикрытием очередного бархана. Снова рис (ничего другого, кажется, у них уже не осталось), несколько глотков воды — и спать. А утром — новая скачка по степи-полупустыне. Но теперь Дима уже видел, куда его везут: далеко впереди показался большой, высокий бархан, у подножия которого находились главные японские позиции.

…И на вершине которого он в свое время очень удачно раздавил на своем легком «Добрыне» не меньше полувзвода неприятельских солдат. А затем разгромил две японские батареи — 75-мм орудий и 105-мм тяжелых гаубиц. Воспоминания об этом были очень приятными, и Дмитрий чуть улыбнулся: неплохо все-таки он повоевал, если что, умирать будет совсем не страшно — долг перед Родиной он выполнил полностью и честно.

А если прибавить к этому еще несколько разбитых, вмятых в землю (вместе с расчетами) 37-мм японских противотанковых орудий, взорванный склад с боеприпасами и сожженные грузовики, то на душе становилось совсем уже хорошо и спокойно. «Но жизнь еще не кончена, — решил Дима, — можно побороться. И нанести этим наглым, самоуверенным самураям еще бо́льший урон».

Глава четвертая

Ближе к вечеру переправились по броду через реку Халкин-гол и уже через час оказались у подножия высокого бархана, так хорошо знакомого Дмитрию. Его стащили с лошади и отвели в просторный блиндаж, где было насколько офицеров, в том числе — какой-то майор (две полосы и одна звезда), очевидно, командир пехотного батальона, в расположении которого они оказались. Посадили на деревянный табурет, на всякий случай связали сзади руки. «Будут допрашивать», — понял Романов.

И не ошибся: позвали переводчика (прибежал низенький, щупленький капрал в круглых железных очочках), приступили к допросу. Его проводил все тот же лейтенант, командир диверсионной группы. Это было несколько необычно: старшим в блиндаже являлся майор, именно он, по идее, и должен был задавать вопросы пленнику, но пехотный офицер, с уставшим, мрачным лицом, но ясными, внимательными глазами, посмотрел на Диму, задумчиво покачал головой и уступил это право лейтенанту. Мол, вы его взяли, вам его и допрашивать.