И тут же объяснил правила: игроки ходят по очереди, их цель — поставить свои фишки (черные или белые) так, чтобы получился ряд из пяти штук, и при этом надо блокировать противника, не дать ему закончить первым. Романов тут же сообразил — да это же наша игра «крестики-нолики», только на большой доске! Кое-какие различия, разумеется, есть, но суть одна — первым завершить свой ряд.

Понял и тут же предложил сыграть, Оку, разумеется, согласился — все равно делать нечего. Лейтенант довольно легко выиграл первые три партии, но затем Дима приноровился, освоил систему и стал уже сам уверенно побеждать. После нескольких обидных проигрышей японец начал играть уже серьезно и действовать более осторожно и осмотрительно: тщательно продумывал ходы, рассчитывал комбинации… Проигрывать ему совсем не хотелось: Го, считай, его национальная игра, а тут какой-то русский раз за разом побеждает его. Позорище!

За этим занятием Дмитрий и Оку начали встречаться все чаще и чаще — как правило, играли от завтрака до обеда и еще немного после ужина. Причем уже с полной отдачей и немалым напряжением мыслительных способностей… Чаще при этом все же побеждал Оку (имел больше опыта), но и Романов нередко оказывался победителем. Го способствовала их некоторому сближению — стали больше разговаривать и общаться друг с другом. Дима с удивлением узнал, что лейтенант является родственником императора Хирохито — какой-то там племянник, и что сам попросился в Квантунскую армию, когда начались боевые действия в Китае. Причем он был среди тех, кто, как говорится, первым въезжает в покоренные города — то есть не отсиживался в штабе, а был на передовой.

Имелись у него и боевые награды, но Оку их не носил — считал, что ему, как младшему члену императорской фамилии, следует быть скромнее, не привлекать к себе лишнего внимания. В общем, выяснялось, что они и не такие уж и разные, есть много общего.

Часть четвертая

«И на Тихом океане свой закончили поход…»

Глава тридцать седьмая

Еще, как оказалось, лейтенант Оку был меломаном: у него в комнате стоял патефон, и хранилась целая коллекция́пластинок. Как-то он перенес их вниз, в столовую, и предложил послушать. Дима сначала отказывался — думал, что это японские песни, совершенно ему непонятные и для русского уха непривычные, но Оку сказал, что это в основном записи американского оркестра Глена Миллера.

Дима слышал о таком (еще в той, в прошлой своей действительности), а потому в конце конов согласился: ладно, можно послушать. И нисколько об этом не пожалел: многие мелодии ему очень понравились — бодрые, легкие, приятные, легко запоминаются. Были в обширной коллекции Оку и джазовые композиции, но они не произвели на Романова вообще никакого впечатления: ни потанцевать под них, ни помурлыкать про себя, слишком сложные для восприятия… Чуть позже Оку заказал по почте несколько больших пластинок с записями Леонида Утесова и Александра Вертинского — специально выписал из Харбина. Дима им очень обрадовался (наконец-то что-то родное, на русском языке!) и прослушал каждую песню по несколько раз.

Майор Отари, которому, разумеется, вскоре доложили о частных уроках японского языка лейтенанта Оку и его неофициальном музыкальном салоне, запрещать ничего не стал, наоборот, похвалил своего подчиненного: правильно поступайте, лейтенант, это очень умная и тонкая тактика, чтобы наладить доверительные отношения с нашим высокородным пленником. Нам обязательно нужно хорошо узнать «принца Романова», понять, чем он живет, чем дышит, что ему нравится, что — нет, тогда будет легче перетянуть его на нашу сторону. И Оку был дан полный карт-бланш — продолжайте, лейтенант, в том же духе!

За этими языковыми и музыкальными занятиями прошло еще несколько дней, а затем Дима снова стал скучать. И все чаще и чаще поглядывал в окно — не видно ли принцессы Джу? Вроде бы давно пора ей… Он ждал ее с нетерпением: тут было и его объективное стремление как можно скорее освободится из плена и вернуться к своим, и внутренне, личное желание снова увидеть красивую девушку. Как там, у Утесова? «Любовь негаданно нагрянет, когда ее совсем не ждешь»? Похоже, это тот самый случай. И что с этим делать — непонятно…

«Хорошо, что Джу — на нашей стороне, — думал про себя Дима, — а то пришлось бы делать непростой выбор — между нею и долгом». Разумеется, он никогда бы не предал свою родину, значит, пришлось бы пожертвовать любовью. Долг и честь для Романова всегда были на первом месте, и в этом плане он очень хорошо понимал японских офицеров. Которые в самых безнадежных ситуациях дрались до конца (пока были патроны), а затем делали себе харакири — чтобы не сдаваться в плен.

Как-то раз он заговорил об этом с Оку, в частности, поинтересовался, почему соотечественники лейтенанта выбирают такой трудный и болезненный способ ухода из жизни. Взрезание кинжалом живота — это ведь долго и крайне мучительно, не легче ли застрелиться — пустить себе пулю в висок? Или вообще взорвать себя гранатой (прихватив при этом с собой на тот свет еще и несколько врагов)? Получилось бы и проще, и надежнее…

Оку вздохнул — вам, европейцам, не понять! Для этого нужно родиться в Японии, быть самураем и изучать кодекс Бусидо. Но затем все-таки объяснил: согласно философии дзен-буддизма, душа у человека находится именно в животе (а не в сердце, как думают европейцы), и, взрезая его, человек как бы выпускает ее наружу — чтобы смогла освободиться, уйти в небо, а потом вселиться в новое тело.

Харакири — это высокая и благородная смерть, достойная настоящего самурая, и принявший ее может рассчитывать на удачное перерождение — угодить снова в тело мальчика, будущего самурая, а не в какого-нибудь крестьянского сына, домашнее животное, насекомое или вообще — растение. И уж точно бы — не в девочку! Этот процесс, называемый реинкарнация, бесконечен, как круговорот самой жизни, и о нем всегда нужно помнить. Крайняя же болезненность и трудность харакири доказывает чистоту помыслов самурая и твердость его духа, что очень важно для будущего перевоплощения — значительно улучшает и очищает карму человека.

— Значит, цель самурая — это благородная смерть? — спросил Дмитрий.

— У воина, согласно кодексу Бусидо, нет цели, — пожал плечами Оку, — есть только путь, но он должен быть пройден до конца и с честью, Жизнь воина — это служение, исполнение долга, поэтому самурай не может нарушить свою клятву. Кстати, среди настоящих воинов невозможно предательство — это противоречит их философии и самому воспитанию. Самурай с самого детства знает, что предателя будут презирать все — и свои, и чужие, и его жизнь окажется гораздо хуже смерти. И, кстати, харакири — привилегия только для благородных людей, дворян, это способ избежать позора и сохранить свою честь, у людей же более низких социальных сословий данный путь уходя из жизни просто невозможен.

Дима кивнул — да, понимаю, национальная традиция. И вызывает уважение… Правда, у нас, у русских офицеров, есть другой вариант на подобный случай — пуля в лоб или висок. Нажимаешь на спусковой крючок револьвера — и все, уже в раю или аду (в зависимости от тяжести грехов). И не нужно звать помощника с мечом, терпеть боль, пока тебе не отсекут голову или же пока сам не умрешь…

Оку снова пожал плечами: европейцам, в том числе — и вам, русским, нас, японцев, никогда не понять. И дело здесь не только в разнице культур и воспитания, а в самом отношении к жизни и смерти. Вы боитесь смерти, а мы живем, постоянно думая о ней, и всегда к ней готовы. Вы стреляете себе в голову, убивая ум, а мы взрезаем живот и освобождаем дух. Он выходит из нашего тела, чтобы через какое-то время попасть в другое. Сансару, круговорот рождения и смерти, не зря ведь изображают в виде круга, это вечный процесс. Но если ты прожил свою жизнь достойно и умер благородно, то можешь получить высшую милость — снова родиться мужчиной, причем с более высоким статусом, чем прежде.