Глава сорок третья

Этим, похоже, его соотечественники, думал Дима, сейчас и занимаются в Китае, Корее, Маньчжурии и других азиатских странах — покоряют и сливают. А что думают по этому поводу местные народы, хотят ли они такого соединения — для сынов Ямато это абсолютно безразлично. Японцы, по мнению того ж майора Отари, это высшая раса в Азии, и ей позволено всё. Эта мысль постоянно звучала в его словах, и он, похоже, в нее искренне верил. Более того, полагал, что и все другие должны разделять его взгляды.

Через какое-то время Семен Петрович толкнул Диму в бок — давай, полезай в бункер, пора. Романов разделся — снял куртку и рубашку (запачкаются), аккуратно положил на сиденье рядом с Дзиро (тот тоже обнажился до пояса — в будке было очень жарко). Маленький переводчик уже научился ловко открывать и закрывать дверцу топки — совсем как заправский кочегар. Захар зачерпывал из «корыта» очередную лопату угля, Дзиро на пару секунд распахивал дверцу — и «черное золото» летело на раскаленную колосниковую решетку. Дверца закрывалась — и все по новой: две-три лопаты, небольшой перерыв, следующая порция…

У Захара была очень ответственная работа, и она требовала большого навыка, опыта и умения: следовало очень точно, равномерно распределять уголь по всей решетке, чтобы везде горел везде одинаково, не было черных прогаров. И еще — держать жар, чтобы он был правильным, без перегрева или охлаждения: слишком большая температура могла расплавить колесники, и те заливали воздуховоды, топка тогда «задыхалась», гасла, недостаток же пера не давал паровозу возможность преодолеть подъем или взобраться на горку. В общем, его работа — это совсем не тот случай, когда «бери больше и кидай дальше», здесь требовался особый талант. Помощник машиниста обязан был чувствовать уголь, знать, когда и сколько брать на лопату, а высшим искусством вообще считалось «кидать не больше, а как раз меньше», чтобы хватило на более длинную дистанцию. Целая наука — можно сказать, паровозный университет!

Дима забрался в бункер и взялся за большую совковую лопату. Работа была простой и однообразной — скидывай уголь в специальный желоб, и тот уже сам скатиться в «корыто». Он работал равными, сильными бросками, старался, чтобы куски оказывались примерно одинаковыми (очень большие нагревались дольше и горели хуже), Мышцы вскоре заняли — отвык от физического труда, слишком уж расслабился в гостях и господ самураев… Даже вон жирок появился от вынужденного безделья! Но ничего, при такой работе исчезнет быстро!

Покидал с четверть часа, и Семен Петрович сказал — пока хватит, отдохни чуток. Снова достал свои серебряные часы, посмотрел на время — отлично, идем строго по графику. Дима кивнул на них:

— Чей-то подарок?

Вещь была явно очень дорогая, простому машинисту (даже с хорошим окладом) не по карману.

— Да, — кивнул Семен Петрович, — подарок. От самого Хорвата!

И, видя недоумение на лице Романова, пояснил:

— От генерала Дмитрия Леонидовича Хорвата, бывшего управляющего КВЖД. Когда дорога еще наша была, российская…

И вздохнул с тоской:

— Эх, хорошо мы тогда жили! Русский человек чувствовал себя в Маньчжурии, почти как в России, всё вокруг было знакомое, родное: люди, магазины, школы, газеты, театры, библиотеки… Наши всем на КВЖД заправляли, китайцы в основном грузиками работали, а маньчжурцы торговлей занимались. Раньше в Харбине, куда ни посмотри, — все надписи на русском языке, везде — понятная речь, все друг друга знают, можно сказать, жили одной большой семьей. И уважали нас, а не так, как сейчас, когда мы, русские, считай, люди второго сорта… Дмитрий Леонидович очень много для Харбина сделал, превратил его в настоящую столицу — как тогда шутили, «счастливой Хорватии». Или Желтороссии, так тоже говорили… Жалование нам платили «романовским рублем», самой твердой валютой, ее везде с удовольствием брали, а не как эти сегодняшние бумажки, местные юани, которые, считай, еще хуже китайских…

И Семен Петрович недовольно сплюнул, показывая свое отношение к нынешним дензнакам, затем продолжил:

— А часы мне эти вручили за то, что я целый пассажирский состав он аварии спас. Я тогда совсем молодой был, вот как ты сейчас, помощником машиниста служил, сам паровозы еще не водил, не доверяли. И вот однажды меня поставили в бригаду на экспресс «Харбин-Чита», он считался самым дорогим и важным у нас… Машинист, Макар Тимофеевич, меня бы никогда сам не взял — рейс очень ответственный, в вагоне первого класса генерал Хорват лично едет, да его собственный помощник, Григорий, вдруг в больницу угодил — аппендицит! Причем свалился уже перед самым отправлением…

Делать нечего, пришлось Тимофеичу соглашаться на меня, других свободных помощников не было, все со своими бригадами. Ладно, поехали, все вроде бы нормально было — идет строго по графику, не опаздываем, паровоз (нам даже новый дали) тянет отлично, подъемы берем с ходу, без снижения скорости…

Но к ночи погода вдруг испортилась: пошел сильный дождь, считай — ливень, ничего не видно, пришлось нам сбавить ход. А генерал Хорват недоволен: у него утром очень важная встреча с генерал-губернатором Муравиным, опаздывать никак нельзя. Что делать, решили рискнуть, пошли быстрее, хотя это очень опасно было — рельсы скользкие, случись что — тормозной путь будет гораздо длиннее. Под утро, к счастью, дождь прекратился, но появилась другая напасть — сильный туман. Закрыло все, как ватным одеялом укутало, едем сквозь серую пелену…

И вдруг я чувствую — надо срочно тормозить! Не могу объяснить почему, но был точно уверен — с путями что-то не так. Сказал Тимофеичу, тот отмахнулся: когда кажется, мол, креститься надо. И еще прибавил ходу. А я знаю: сейчас что-то очень нехорошее произойдет, катастрофа будет. Как будто кто-то толкал меня под локоть, говорил: тормози срочно! В общем, повернул я рычаг тормозного крана, стал резко сбавлять скорость. Тимофеич не удержался, отлетел в угол, ударился, материт меня по-черному, я тоже на ногах еле стою, но рычаг не отпускаю. Наконец всё, встали…

Прибежал начальник поезда, спрашивает: что случилось? Публика, мол, страшно злится — многие попадали, а кое-кто даже сильно ушибся. Я ничего не говорю — выскочил наружу и бегу вперед по путям, и в тридцати саженях вижу — насыпь размыло! Целый поток хлещет, рельсы и шпалы в воздухе висят. Если бы не затормозил, точно бы весь состав — под откос (а там как раз крутой обрыв был), людей бы много погибло. Подбежал ко мне Тимофеич, тоже посмотрел, почесал в затылке, сел прямо на насыпь и закурил папиросу…

Затем сам генерал Хорват пожаловал: страшный спросонья, злой, как черт, громко ругается, кричит на всю тайгу — почему, мол, стоим, что за причина? Меня сам генерал-губернатор ждет, а вы тут… Чуть не тюрьмой стал грозить. Но, как увидел дорогу, сразу стих, обнял Тимофеича и сказал негромко: спасибо, старик, я тебе жизнью обязан! И не только я один. А тот ему в ответ: не меня, мол, вашвысокоблагородь, благодарить надо, а вот этого щегла… Если бы не он, многие бы уже сейчас на том свете были. И я среди них… А уж сколько бы народа покалечилось — и не сосчитать: вагоны под завязку забиты, все места куплены.

Глава сорок четвертая

В общем, огородили мы пути с двух сторон, выставили людей, чтобы сигналили,предупреждали другие составы, и послали человека к ближайшему полустанку: пусть свяжется по телефону с Читой, расскажет, что случилось. Через несколько часов прибыла на паровой дрезине ремонтная бригада, начала чинить насыпь. Все мужчины, кто мог, ей помогали, даже из высокородных: ехать-то надо! Генерал Хорват сам, лично лопатой махал, причем получше многих. И всю свиту свою заставил — чтобы скорее дело пошло. На встречу с генерал-губернатором он, конечно же, опоздал, но тот все понял, отчитывать его не стал (хотя, говорят, очень строгий был человек и больше всего на свете любил точность, аккуратность и дисциплину).