Объяснялось это просто: русские машинисты считались более профессиональными и надежными, чем местные, маньчжурские. В случае чего (например, при нападении хунхузов), они не паникуют, не бегут в диком страхе, бросая людей и состав на произвол судьбы (вернее, на бандитское разграбление), а всегда пытаются прорваться и увезти поезд из-под обстрела. К сожалению, отряды «краснобородых» все еще оставались огромной проблемой для властей Маньчжоу-го: своими силами они справиться с ними не могли (боялись хунхузов до ужаса), а японцы охраняли только свои собственные эшелоны, и в первую очередь — с военными грузами. На безопасность чужих пассажиров им было, по большому счету, наплевать.

Глава сорок вторая

Обогнули нарядное, ярко освещенное здание вокзала, въехали на территорию депо, китаец остановился и снова махнул рукой — давайте за мной! Дальше пошли пешком, перешагивая через рельсы и обходя стрелки. Минут через пять, немного поплутав между темными, длинными составами (их еще готовили к отправке), увидели стоящий под парами паровоз. Дима сразу узнал его — «овечка», самый массовый российский локомотив (серия «Ов», «основная», отсюда — и название).

«Овечек» специально строили для Транссиба, но они работали не только на этой, самой длинной российской железнодорожной линии, но и на всех остальных тоже — их высоко ценили за простоту и надежность. Паровозы «Ов» были крайне неприхотливы в «еде», их можно было «кормить» буквально всем, что горит: дровами, древесной щепой, любым углем, торфом, мазутом, сырой нефтью и даже старыми газетами (вообще — бумагой). Но при этом «Ов» были достаточно мощными — целых пятьсот лошадиных сил! И позволяли развивать весьма приличную скорость. Неудивительно, что большинство составов на КВЖД таскали за собой именно эти трудолюбивые, надежные паровозы.

Подошли к черной локомотивной будке, китаец негромко позвал: «Семена Петловича! Семена Петловича!» Сверху высунулся пожилой, седовласый машинист, посмотрел на велорикшу, кивнул: «Сейчас буду!» И через секунду спустился вниз. Вся паровозная бригада, как понял Дима, состояла из русских, и это было очень удобно — легче общаться.

Машинист приветливо кивнул Диме (ждал его), но недовольно покосился на Дзиро:

— Мне сказали, что один человек будет…

— Это со мной, — твердо произнес Романов. — Без него не поеду.

Семен Петрович подумал и согласился:

— Ладно, найдем и ему работу — будет уголь из бункера кидать. Мы специально с собой третьего человека не взяли, чтобы никого лишнего в будке не было, вот пусть он и поработает. В случае чего выдадим за кочегара… А ты, молодой человек, если спросят, скажешь, что ученик машиниста, и это твой первый рейс. Как раз по возрасту подходишь… Понятно?

Дима кивнул: что тут непонятного? Все яснее ясного. И полез по узкой железной лестнице в паровозную кабину (или будку, как называли ее сами железнодорожники), Дзиро без вопросов последовал за ним. Наверху их ждал еще один человек — молодой парень, ровесник Романова. Протянул широкую, всю в мозолях, ладонь, представился: «Я Захар, помощник машиниста». Романов крепко пожал ее, ответил: «Дмитрий, а это — Дзиро, мой друг».

Семен Петрович о чем-то негромко поговорил с китайцем, тот кивнул, а затем, взобравшись на свой велосипед, быстро растворился в темноте.

— Ладно, поехали, — произнес пожилой машинист, появляясь в кабине. — Ты, молодой человек, отойди пока в сторонку, — обратился он к Диме, — а твой товарищ пусть принимается за дело, залазит в бункер. Он по-русски хорошо понимает?

Дзиро обиженно фыркнул:

— Я говорю по-русски, прием гораздо лучше, чем вы — по-китайски: я слышал ваш разговор с санчакся… Что нужно делать?

Семен Петрович кивнул на Захара — вот он объяснит. Дело оказалось предельно простым, не требующим никаких знаний и особых умений: надо постоянно кидать уголь из бункера в специальный широкий лоток, «корыто», заполняя его доверху. Помощник машиниста (Захар) будет зачерпывать из него паровозной лопатой (длинный ковш и короткий черенок) и отправлять прямо в огонь. А у Димы будет своя задача — открывать и закрывать чугунную дверцу топки, и это тоже очень важное дело — нельзя позволить встречному ветру охладить колосники.

— Углеподатчика у нас, как видите, нет, — тяжело вздохнул Семен Петрович, — паровоз старый, тридцать лет ему уже, поэтому кидаем вприхлопку. Вручную, то есть.

Дима посмотрел на низкорослого, тщедушного Дзиро (каменный уголь — вещь тяжелая) и стал снимать куртку: я полезу в бункер, а он пусть стоит у топки и открывает-закрывает дверцу, как раз работа по силам.

— Подожди, — остановил его Семен Петрович, — уголь в «корыте» еще есть, на полчаса нам хватит. А как выйдем из Синьцзина, встанем на магистраль, тогда и надо поддать жару. Состав у нас нетяжелый, пассажирский, но уголька все равно потребуется много — чтобы держать скорость. Справишься?

Дима пожал плечам: не вижу проблемы. Силушка кое-какая, слова богу, имеется, матушка-природа не обидела, здоровье — тоже, а отдохнул я уже вполне достаточно, погостил не по своей воле у господ японцев. Теперь можно и поработать, покидать уголек. На том и порешили: Дима заберется в бункере, а Дзиро останется у топки.

Захар закинул для жару пару лопат угля в огонь, Семен Петрович дал три коротких свистка, а затем осторожно тронул локомотив с места. Вышли из депо, миновали стрелку и обратным ходом приблизились к длинной веренице пассажирских вагонов, стоящих у перрона. Подбежали китайцы-рабочие, прицепили состав к паровозу.

Посадка уже заканчивалась: пассажиры первого и второго класса (синие и желтые вагоны) находились в основном уже в своих купе, а третий класс (зеленые) еще торопливо заскакивал. Четвертого класса (серые вагоны) в составе не было — это же экспресс, для бедной публики — очень дорого.

Старый машинист вынул из кармана куртки круглые серебряные часы на цепочке, посмотрел, удовлетворенно кивнул («Все точно, минута в минуту»), затем дал еще два свистка — предупреждение для провожающих, чтобы скорее прощались и выходили наружу. Настало время отправления: еще один длинный свисток, и паровоз, слегка дернувшись, заскрежетав всеми металлическими внутренностями и частями, тронулся с места. Вагоны, лязгнув сцепками, цепочкой потянулись за ним.

Ход сначала был медленный — чтобы все успели заскочить в вагоны или же, наоборот, выскочить из них, но затем, когда перрон кончился, стали двигаться все быстрее и быстрее, набирая скорость. С перестуком прошли последние привокзальные стрелки, миновали семафор и, наконец, выскочили на магистраль, начали набирать настоящий ход. Паровоз, весь в клубах пара, стрелой летел в ночь, за ним длинной цепочкой тянулись разноцветные вагоны, синие, желтые и зеленые.

Остались позади яркие вокзальные огни, пошли темные, бедные городские окраины Синьцзина (их обитатели рано ложились спать — экономили на керосине), слева и справа в темноте угадывались квадраты и прямоугольники рисовых полей с редкими крестьянскими домами между ними. У Синьцзина, как заметил Дима, не было обычного фабрично-заводского окружения, дымного, шумного и вонючего, очень характерного для всех крупных европейских столиц. Что, впрочем, было вполне объяснимо: во-первых, город возвели совсем недавно, причем практически на пустом месте (старое поселение снесли), во-вторых, Синьцзин изначально задумывался не как заводской и промышленный центр, а как чисто административный. И функция у него была своя, особая, главным образом — представительская: служить яркой, парадной витриной для нового государства, Маньчжоу-го. По замыслу японцев, этот образцовый город, европейский, западный, но расположенный в самом сердце Восточной Азии, в будущем станет столицей всего нового, современного Китая — когда тот будет наконец полностью завоеван.

Романов вспомнил, как майор Отари (интересно, он уже очухался или всё еще спит?) как-то за обедом высказал такую мысль: «У Поднебесной — дряхлое тело, оно уже ни на что не годится, а у нас, японцев, — самурайский дух, вот и нужно слить их воедино — это слабое тело и наш сильный дух».