Во мне боролись два чувства, одно уродливей другого. Ярость на нее, на ее чудовищную, детскую безответственность. И всепоглощающее, тошнотворное чувство вины. Потому что да, из-за меня. Я был тем призом, из-за которого она решила, что можно развязать войну.

— Их сила — фантом! — крикнула она в ответ, тоже поднимаясь. Ее глаза снова вспыхнули алым. — Дворец горит! Император прячется! Я была права! Посмотри вокруг — их мощь оказалась мифом!

— Ты сошла с ума, — прошептал я, и в моем голосе не было уже гнева, только ледяное, беспощадное разочарование. — Ты не сорвала маску с фантома. Ты разбудила настоящего зверя. И теперь он жрет всех подряд.

Я обернулся, не в силах больше смотреть на нее. И мой взгляд упал на Оливию.

Она стояла все так же неподвижно. Но ее лицо… ее лицо было каменной маской. Ни тени былой робости или готовности услужить. Только абсолютная, мертвенная непроницаемость. Ее глаза, темные и глубокие, были прикованы к Ланe, но видели они, казалось, не ее, а что-то сквозь нее. Ее правая рука была чуть согнута, пальцы непроизвольно сжаты в кулак у бедра, будто в порыве дотронуться до чего-то скрытого под тканью простого платья — до кармана, где что-то лежало.

И в этом ее каменном, знающем молчании был смертный приговор плану Ланы. Я вдруг с абсолютной, не требующей доказательств ясностью понял: Лана, со своими картами и «недовольными элементами», была пешкой. Идеальной, слепой, яростной пешкой в руках того, кто действительно знал, что делает. Того, кто ждал именно такой бреши. Того, для кого «хаос» был не средством, а целью.

Архиепископ культа нашел в герцогине Блад не врага, а союзницу. И она, сама того не ведая, протянула ему ключи от города.

Мое отчаяние было для нее словно вызов. Она отшатнулась от моего взгляда, полного ледяного ужаса, и в ее глазах снова вспыхнул тот самый, знакомый бунтарский огонь. Только теперь в нем не было ничего от того веселья, с которым она могла устроить скандал в столовой. Это был огонь всесожжения.

— Не смотри на меня так! — ее голос зазвенел, как надтреснутый хрусталь. — Я сделала то, что должна была! То, на что у них никогда не хватило бы духа! А теперь слушай… Слушай, потому что у нас есть ШАНС.

Она шагнула ко мне, ее палец тыкал в воздух, будто протыкая невидимые карты военной стратегии.

— Император. Его ледяная дочка. Они там, наверное, в своем позолоченном тронном зале, отбиваются последними силами. Дворец полон этих тварей. Он кишит ими, как сыр червями! Кто усомнится, — она понизила голос до страстного, ядовитого шепота, — если с ними «случится несчастье»? Если их найдут растерзанными… или просто не найдут? Хаос? Он уже есть! Идеальное прикрытие.

Она обернулась к своим Клинкам. Те стояли не двигаясь, но в их позах я увидел готовность. Готовность выполнить любой приказ. Любой.

— Мои Клинки найдут их, — Лана говорила все быстрее, захлебываясь собственным планом. — Быстро. Чисто. Без свидетелей. А потом… — ее взгляд вернулся ко мне, стал почти что ласковым, жутким в этой ласковости. — Потом ты будешь со мной. Настоящий. Без их законов, без их условностей. А империя… империей будет править мой отец. Он сильный. Он настоящий лидер. Мы сильнее. Мы лучше. Мы… мы ЗАСЛУЖИЛИ это. После всего, что они с нами сделали. После того, как они украли тебя!

В ее голосе звучала неподдельная, детская вера в справедливость этого возмездия. Она не видела заговора, гражданской войны, тотального краха. Она видела счастливый конец: злодеи наказаны, принц возвращен, а ее отец восседает на троне. Идеальная сказка, написанная кровью и адским пламенем за окном.

Что-то во мне оборвалось. Не гнев. Не страх. Какое-то более глубокое, леденящее чувство — отвращение к этой простоте, к этому чудовищному эгоизму, прикрытому любовью.

Я сделал шаг.

— Ты сошла с ума, — сказал я. И мой голос был тихим, плоским, лишенным всяких эмоций. От этого он прозвучал громче любого крика. — Это не победа. Это самоубийство. Медленное, мучительное и для всех.

Она замерла, глаза расширились.

— Убьешь императора — и на твой дом, на твоего отца, на каждое поместье Бладов обрушится не гнев, Лана. Обрушится вся ярость империи. Все те дома, что верны короне, все генералы, что клялись ему в верности, вся бюрократическая машина, каждый магистрат в каждом городе. Они не скажут «ах, какое несчастье». Они назовут это узурпацией. Изменой. И начнется не война. Начнется резня. Гражданская война, где не будет победителей, будут только горы трупов.

Я видел, как мои слова, словно камни, падали в гладкую поверхность ее уверенности, оставляя трещины. Но я не останавливался.

— А пока вы будете резать глотки друг другу, пока лучшие маги и солдаты империи будут гибнуть в междоусобице, знаешь, что будут делать культисты? — я кивнул в сторону багрового света за окном. — Они будут пожирать. Город за городом. Провинцию за провинцией. Им не нужен трон, им нужна пустошь. А наши соседи? Королевства, которые только и ждут слабости? Они не пришлют поздравительные письма твоему отцу. Они оторвут по жирному куску от издыхающей империи. Ты не освободительница, Лана. Своей «победой» ты станешь могильщиком. Всего, что есть. Всего, что могло бы быть. Включая нас.

Она стояла, словно меня ударили. Ее рот был приоткрыт, в глазах бушевала буря: ярость, обида, отрицание, и — самое страшное — проблеск понимания. Страха. Она не думала так далеко. Ею двигала боль, ярость, желание вернуть свое любой ценой. Большие геополитические картины были для нее абстракцией, скучными докладами отца. А я сейчас нарисовал эту картину перед ней, используя кровь и пепел.

— Ты… — ее голос сорвался. — Ты слаб. Ты стал таким же, как они! Ты полюбил свою золотую клетку! Тебе нравится, когда тебя кормят с руки и надевают на тебя ошейник с гербом⁈ — Она кричала уже не от убежденности, а от отчаяния, пытаясь зацепиться за старые обиды, вернуть все к простой формуле «мы против них».

Я не стал кричать в ответ. Вся злость куда-то ушла, оставив лишь тяжелую, свинцовую усталость. Я устал от этой игры, от этих стен, от этой любви, которая больше походила на удушение.

Я посмотрел не на нее, а куда-то в темноту за ее спиной, на призрачные очертания мертвых растений.

— Ты хотела освободить меня? — спросил я тихо, и мой вопрос повис в воздухе, странный и неуместный. — Так освободи. Но не от них. Освободи меня от этого. — Я обвел рукой вокруг, указав на весь этот кошмар, на грохот, на смерть, ползущую по коридорам. — От этой тупой, бессмысленной бойни, которую ты же и развязала. Помоги не начать новую войну, а остановить эту. Прямо сейчас.

Я наконец встретился с ее взглядом. В ее алых глазах было смятение, почти детская потерянность.

— Не ради императора. Не ради империи. Ради тех, кто еще дышит в этом городе и хочет выжить. Ради твоих людей. Ради… — я сделал паузу, вынуждая себя сказать это, зная, что это последний аргумент, последний крючок, на который она может клюнуть. — Ради «нас». Если это слово… если «нас» еще может что-то значить. Или оно уже ничего не значит, и ты просто хочешь сжечь все дотла, лишь бы никому не досталось?

Она смотрела на меня, и по ее грязной щеке, освещенной багровым заревом, медленно скатилась единственная, чистая слеза. Она ничего не сказала. Но ее Клинки, почувствовав нерешительность в своей госпоже, чуть расслабили хватку на рукоятях оружия. А Оливия, все это время бывшая немой статуей, перевела взгляд с Ланы на меня. И в глубине ее карих глаз, казалось, мелькнула не оценка, не расчет, а нечто вроде… скупого, почти невидимого уважения.

Лана стояла, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Молчание, повисшее после моих слов, было гуще дыма и громче отдаленного грома битвы. Я видел, как в ее глазах бушует буря. Ярость — на меня, на себя, на весь мир. Обида — что я не принял ее жертву, ее «победу». Страх — тот самый, детский страх от осознания, что она, возможно, наломала дров не просто в своей комнате, а в самой сердцевине империи. И под всем этим — усталость. Не физическая, а та, что разъедает душу, когда ты слишком долго идешь напролом и вдруг понимаешь, что стена впереди не просто крепка — она держит на себе целый мир, и ее обрушение похоронит всех.