Её платье, когда-то роскошное, вечернее, было разорвано в нескольких местах, запачкано сажей и той же чёрной слизью. Волосы, выбившиеся из сложной причёски, диким ореолом обрамляли бледное, разгневанное лицо. Но горели её глаза. Горели чистым, алым пламенем её магии, её ярости, её крови. За ней, тяжёлой поступью, вышли трое мужчин в тёмных, практичных доспехах с гербом Бладов. Они выглядели измотанными, на их броне были вмятины и следы когтей, но в руках они держали оружие твёрдо, а взгляды были холодны и профессиональны.

Лана не отдала приказ. Она сама врубилась в оставшихся тварей. Её движения были не изящны, как у Марии, а мощны, резки, смертоносны. Она не колдовала издалека — она вела бой вблизи, её руки, обёрнутые алым сиянием, рвали корни как гнилые верёвки, а сгустки её крови, словно управляемые дикой волей, добивали всё, что шевелилось. Это была грубая, первобытная, невероятно эффективная сила.

Последнего скорпиона добили совместно: я заморозил его на секунду ледяной вспышкой, один из Клинков рассек надвое, а Лана, с яростным рыком, всадила в его «голову» кинжал из сгущенной крови, который тут же разлетелся, разрывая тварь изнутри.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь нашим тяжёлым дыханием и далёкими раскатами боя.

Лана стояла, грудь высоко вздымаясь, плечи напряжены. Она медленно обернулась. Её алый взгляд, ещё полный боевой ярости, метнулся по сторонам, скользнул по Оливии, по Клинкам… и наконец упал на меня.

И тогда с ней произошла мгновенная, полная трансформация. Вся ярость, всё напряжение, вся сталь с её лица слетели, как маска. Осталось только голое, беззащитное, безумное облегчение. Её губы дрогнули, глаза непроизвольно наполнились влагой. Она издала сдавленный звук — нечто среднее между смешком, рыданием и всхлипом. И бросилась ко мне.

Она не пошла, не подбежала — она перелетела оставшиеся метры, оттолкнувшись от пола со всей силой отчаяния и тоски. И прежде чем я успел что-либо сообразить, её тело, тёплое, живое, пахнущее дымом, кровью и дорогими духами, врезалось в моё. Её руки обвили мою шею с силой, способной сломать позвонки, а её губы нашли мои.

Это не был нежный поцелуй. Это было заявление, клятва, акт отчаяния и обладания. В нём была вся горечь разлуки, весь страх этих часов, вся ярость на императора, на Марию, на весь этот кошмар. Её губы были горячими, влажными, и они требовали ответа, подтверждения, что я жив, что я здесь, что я её.

Я ошеломлённо замер на секунду, весь мир сузившись до этого взрыва чувств посреди руин. А потом инстинкт, глубже разума, сработал сам. Мои руки обняли её за талию, прижимая к себе, отвечая на этот безумный, опасный, такой знакомый жар. В этом хаосе смерти её тепло было единственным по-настоящему реальным, живым.

Мы стояли так, среди развалин и луж чёрной слизи, пока её поцелуй не стал мягче, не превратился из приступа ярости в дрожащее, жадное цепляние. Она оторвалась, но не отпустила, прижавшись лбом к моей щеке, её дыхание обжигало кожу.

Оливия, стоявшая в стороне, тихо опустила глаза, изучая узор трещин на плитке. Трое Клинков, не выражая ни удивления, ни одобрения, развернулись спиной, составив треугольник обороны, их взгляды бдительно сканировали тени оранжереи. Для них этот миг не существовал. Существовала только миссия и леди, чью жизнь они охраняли.

А я, держа в объятиях эту бушующую бурю в облике девушки, не мог отогнать странную мысль, промелькнувшую ещё во время стычки: скорпионы… они не хотели меня убивать. Они словно… остерегались.

Лана спрыгнула с меня и, молча повела нас прочь от поля боя, к дальнему углу оранжереи, где когда-то бил огромный фонтан в виде тритона, борющегося с драконом. Теперь тритон лежал, разбитый, в сухом бассейне, а дракон был опутан пульсирующими багровыми жилами, будто в неестественных, мучительных объятиях. Вода в чаше смешалась с черной слизью и отдавала сладковатой вонью. Но здесь не было живых корней, только мертвые, обугленные остатки — кто-то уже очистил этот угол.

Мы присели на обломок мраморного бордюра. Клинки Ланы встали полукругом, спиной к нам, образуя живую стену. Оливия осталась стоять в шаге от меня, ее взгляд, обычно опущенный, теперь был прикован к Ланe с странной, отстраненной интенсивностью.

Тишина давила, гудела в ушах после адского грохота. Я выдохнул, пытаясь выдавить из себя слова. Голос звучал хрипло, чужим.

— Как ты здесь? — спросил я, глядя не на нее, а на ее пальцы, впившиеся в мою кожу. — Где твой отец? Где… все?

Лана прижалась плечом ко мне, как будто ища тепла.

— Отец… — она фыркнула, и в этом звуке была и злость, и что-то вроде горькой гордости. — Проклятый осторожный старик. Как только все началось, как эти… штуки полезли из-под земли, он не стал ждать ни секунды. Ни совета, ни приказов императора. Схватил меня, засунул в «Алый Громовержец» и сказал: «Дочь, ты остаешься с гарнизоном в городе, держись за свой квартал. А я — лечу к границе». Поднимать нашу эскадру.

Она подняла глаза, и в ее алом взгляде вспыхнул огонек.

— Говорит, если империя демонстрирует такую слабость, что столицу рвут корни из-под земли, то наш долг — показать свою силу. Чтобы все видели: когда корона дрожит, дом Бладов стоит твердо.

В ее словах была отточенная годами логика ее клана: сила, престиж, расчет. Но что-то не сходилось.

— И ты… осталась? — медленно переспросил я, начиная чувствовать холодную тяжесть в животе. — Для чего?

Ее тон изменился. Стал ниже, интимнее, но в нем зазвучала опасная, дрожащая нота.

— Для тебя, — прошептала она, и ее губы снова коснулись моей щеки, горячим, быстрым прикосновением. — Все для тебя. Ты думал, я позволю им спрятать тебя в своей золотой клетке? Позвоню этой ледяной суке… Марии… и буду вежливо спрашивать о твоем здоровье? Пока она будет вытирать тебя и кормить с ложечки, объявив своей игрушкой?

Она отстранилась, чтобы посмотреть мне в лицо, и в ее глазах горело настоящее безумие — смесь любви, ненависти и всепоглощающей одержимости.

— Я не такая. Ты знаешь. Я не жду. Я беру.

— Лана, — начал я, но она перебила, ее слова полились быстрее, горячее, как будто она наконец-то срывала с себя оковы.

— У меня были… контакты. Не с этими уродами-культистами, нет. С теми, кто ненавидит империю. С недовольными. С теми, кто сидит на окраинах и шепчет, что старые боги проснутся и сожрут этот гнилой трон. Я нашла их. Или… они нашли меня. Не важно. Они сказали, что ищут брешь. Слабую точку в обороне города. Магические реперы, которые держат щит.

Мир вокруг меня начал медленно, неотвратимо плыть. Я слышал ее слова, но мой мозг отказывался складывать их в картину.

— И ты… — мой собственный голос прозвучал далеким эхом.

— Я дала им карты, — выдохнула она, и в ее голосе впервые прозвучало нечто вроде сомнения, тут же задавленное волной оправдания. — Схемы. Где и как можно ослабить три реперные точки на южной стене. Не сломать! Просто… ослабить. Создать рябь. Зная, что они, эти фанатики, почувствуют ее и ударят именно там. Мой план был… хаос. Дестабилизация. Чтобы подорвать веру в него, в императора. Чтобы показать, что его власть — карточный домик. Чтобы в суматохе, когда все будут бегать и тушить пожары, можно было выкрасть тебя. Просто взять. Увезти. Домой.

Она замолчала, тяжело дыша, смотря на меня с вызовом, ожидая… чего? Восхищения? Понимания?

А я смотрел на нее и видел не свою девушку, не ту страстную, вспыльчивую Лану, которую знал. Я видел архитектора кошмара. Видел человека, который открыл дверь в дом и впустил туда чуму, потому что хотел украсть вазу из гостиной.

Шок, как ледяная волна, сменился гневом. Горячим, слепым, удушающим.

Я вырвал свою руку из ее хватки, вскочил. Она ахнула от неожиданности.

— Ты… — я задыхался, слова рвались наружу рваными, сиплыми обрывками. — Ты впустила ЭТО? Из-за меня? Ты видишь это? — я дико махнул рукой вокруг, на разрушенную оранжерею, на черное небо за разбитым куполом. — Ты слышишь это⁈ — грохот битвы, доносящийся снаружи, казался сейчас обвинительным ревом. — Сколько людей гибнет сейчас, Лана? Сколько⁈ Из-за твоего… твоего плана? Из-за меня⁈