— Обними меня, — вдруг сказал Мария. Её голос прозвучал так тихо и глухо из-под одеяла, что я не сразу понял.

— Что? — переспросил я, вынырнув из мрачных раздумий.

Она обернулась, и в полумраке я увидел её глаза.

— Обними. Мне холодно.

Это была ложь. В комнате было тепло. И её голос дрогнул, выдавая не холод, а что-то другое — одиночество, страх, потребность в хоть каком-то якоре в этом бурном море притворства.

Я не стал спрашивать. Просто медленно, чтобы не спугнуть, подвинулся ближе. Она не отстранилась. Я обнял её, притянув к себе. Она прижалась спиной к моей груди, её тело сначала было напряжённым, как струна, затем постепенно начало расслабляться. Её попка мягко устроилась в изгибе моего паха, и я почувствовал, как по телу пробежала волна тепла, смешанная с новой порцией неловкости.

Мое лицо погрузилось в её распущенные волосы у изголовья. От них пахло чем-то невероятно вкусным и дорогим — цветами, которых нет в природе, и чистотой, недоступной обычным людям. Запах был пьянящим и странно успокаивающим. Моя рука, которой я её обнимал, лежала у неё на животе. Её халатик в этом месте был расстёгнут, и мои пальцы касались голой, тёплой, шелковистой кожи её животика. Она вздрогнула от прикосновения, но не убрала мою руку. Мы лежали так, в этой странной, вынужденной и в то же время внезапно интимной позе, слушая, как бьётся сначала одно сердце, потом другое, и пытаясь понять, что же будет дальше в этой общей, но такой одинокой постели.

Тишина в комнате была густой, нарушаемой только нашим дыханием и далёким шорохом ветра за окном. Запах её волос, тепло её кожи под моей ладонью, её тело, прижатое к моему… Всё это создавало странное, почти гипнотическое ощущение близости, в которой барьеры начинали казаться искусственными. Я наклонил голову и мягко, почти неслышно, прикоснулся губами к её обнажённому плечу, там, где спал халат. Кожа была невероятно гладкой и прохладной.

Мария тихо вздохнула, но не отстранилась. Тогда я переместил поцелуй чуть выше, на чувствительную кожу её шеи, прямо под мочкой уха. Она слегка вздрогнула.

— Ты чего? — спросила она шёпотом, но её движение было красноречивее слов: она инстинктивно наклонила голову, открывая мне ещё больший участок шеи для ласк.

— Захотелось, — так же тихо ответил я, и моя рука, лежавшая у неё на животе, медленно, будто сама собой, поползла вниз. Ладонь скользнула по шелковистой коже, миновала пупок, и кончики моих пальцев осторожно нащупали тонкую кружевную резинку её трусиков.

— Роберт, — прошептала Мария, и в её голосе послышалась лёгкая паника, смешанная с чем-то другим. Она слегка прижала мою руку своими бёдрами, но не остановила. — У меня ещё ни разу…

— Знаю, — прошептал я ей в ухо, и мои пальцы мягко, но настойчиво проникли под резинку, скользнув вниз по нежной коже внутренней стороны бедра.

Мария резко вздрогнула всем телом, когда мои пальцы коснулись её влажной, горячей киски. Она инстинктивно зажала мою руку ногами, но это было не сопротивление, а скорее реакция на незнакомое, ошеломляющее ощущение. В моём паху всё уже давно «дымилось», и мой твердеющий член болезненно упирался в шелк её халата и упругую плоть её попки.

— Наш ребёнок должен быть зачат, когда мы будем замужем, — выдохнула она, и её слова прозвучали как заклинание, как попытка вернуть контроль над ситуацией, которая начала ускользать.

— Так я в презервативе буду, — пробормотал я, едва соображая, поглощённый ощущениями и её близостью.

— НЕТ! — резко, почти с отвращением выкрикнула Мария и грубо, с силой вытащила мою руку из-под трусиков. В следующее мгновение она отодвинулась от меня к самому краю кровати, разорвав наш контакт. Её спина снова была ко мне, но теперь в ней читалась не потребность в тепле, а глухая стена.

— Ты чего? — спросил я, ошеломлённый и внезапно выброшенный из состояния интимной близости в ледяную реальность.

— Ничего, — буркнула она в подушку, и её голос дрожал — от обиды, от злости или от непонимания самой себя.

Я лежал секунду, пытаясь осознать этот эмоциональный кульбит. Потом медленно подвинулся к ней ближе. Она сдвинулась к краю ещё сильнее. Я снова приблизился, на этот раз решительно обняв её за талию и прижав к себе, не давая отползти.

— Я так упаду! — с протестом прошипела она, уже почти свисая с матраса.

— Так не убегай от меня, — тихо улыбнулся я, чувствуя её напряжение, и чмокнул её в щёку, пытаясь сбить накал.

— Дааа, Роберт! — она игриво, но всё ещё с обидой возмутилась, и наконец повернулась ко мне лицом. В полумраке её глаза блестели. И в следующее мгновение наши губы встретились.

Этот поцелуй не был похож на неловкие попытки в парке. Он был глубже, отчаяннее, полным того напряжения, что копилось весь вечер. Её губы были мягкими и отзывчивыми. Когда я коснулся её языка своим, она сначала замерла, затем ответила робко, но с растущим любопытством и жаром. Мы целовались, забыв на минуту обо всём: об императоре, об империи, о безумии за окном. Только тепло, вкус и это странное, щемящее единение.

Мария мягко потянула меня, и я оказался сверху, опираясь на локти по бокам от её головы. Она лежала на спине, её распущенные волосы раскинулись по подушке, как тёмное сияние. Наши тела ещё не соприкасались, нас разделяли тонкие ткани халатов, но мой стояк, твёрдый и требовательный, упирался ей прямо в кружевную преграду трусиков. Она чувствовала это, её глаза расширились, но она не оттолкнула меня.

Дрожащими от волнения руками она потянулась к завязкам моего халата, развязала их и стянула ткань с моих плеч. Халат соскользнул на постель. Её взгляд скользнул по моей груди, животу, задержался на торчащих из-под простых тряпичных трусов очевидных очертаниях. Она потянулась к резинке моих трусов, но её пальцы замерли в сантиметре от неё. Вся покраснев, она виновато и растерянно уставилась мне в глаза, словно ища разрешения или указаний, как будто этот последний шаг был непреодолимой пропастью, через которую она не знала, как перепрыгнуть.

Я не стал торопить её, не стал шутить, чтобы не спугнуть. Вместо этого я осторожно взял её дрожащую руку и мягко, но твёрдо положил её ладонь на свою напряжённую плоть поверх тонкой ткани трусов.

Мария аж вздрогнула от прикосновения, её щёки пылали таким румянцем, что его было видно даже в полумраке. Она не отдернула руку. Сначала она просто лежала неподвижно, чувствуя под ладонью пульсацию и твёрдость. Потом, движимая смесью стыда, любопытства и того самого огня, что разожгли наши поцелуи, её пальчики начали осторожно, почти невесомо, исследовать форму через ткань. Это было неловко, робко, но невероятно возбуждающе.

Пока её внимание было сосредоточено на этом новом для неё ощущении, я медленно, давая ей время привыкнуть, стянул с её плеч полупрозрачный халат. Он бесшумно соскользнул на простыни. Мои пальцы нашли крошечную застёжку лифчика спереди, между её упругими грудями. Лёгкий щелчок — и чашечки расстегнулись, освобождая совершенную, бледную, с розоватыми, уже набухшими от возбуждения сосками грудь.

Мария моментально убрала свою руку от моего члена, словно обожглась, и двумя ладонями прикрыла обнажённую грудь, снова сжавшись в комок стыда.

— Роберт… — прошептала она, отвернувшись.

Я не стал настаивать. Вместо этого я наклонился к её шее, которую она, сама того не замечая, снова подставила мне в этом жесте смущения. Мои губы и язык вновь принялись ласкать эту чувствительную кожу — мягко, настойчиво, переходя к мочке уха, к линии челюсти. Я чувствовал, как её тело постепенно расслабляется под моими ласками, как дыхание снова становится прерывистым.

Постепенно, будто тая, её руки ослабили хватку и опустились от груди. Она позволила нашим обнажённым телам наконец соприкоснуться полностью. Ощущение её гладкой, горячей кожи против моей было электризующим. Её руки, всё ещё неуверенные, обняли меня за спину, пальцы впились в мышцы.

— Хорошо, но только нежно… пожалуйста… — робко, как молитву, выдохнула она мне на шею.