— Ты разговаривал с Сенной? — спросил я, прикусив стенку рта. Я не мог выдать свой хаос эмоций ее брату. Меня настиг образ ее, сидящей на столе на этой неделе, с ее длинными, сексуальными ногами и моей пиццей во рту. Я расхаживал по комнате, считая до десяти, пока внутри все переворачивалось. — Или с кем-то еще из команды?

— Я только что повесил с ней. Дружище, она вся на стрессе, и я беспокоюсь за нее.

Черт. Я сделал что-то не то? Она была милой со мной после перемирия. Я подумал, что у нас прорыв. Я подбирал подходящий ответ, но он прервал мои мысли.

— Антуан морочит ей голову. Я разговаривал со своим прежним инженером Маккой, который тоже впечатлен тобой, и он сказал, что Антуан клевещет на нее в гараже и говорит, что собирается встречаться с ней.

— Вот ублюдок, — процедил я. — Я думал, что достучался до него, но Сенна держала нас порознь после аварии в Австралии. Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Продолжай защищать ее. И не помешает, если ты снова поговоришь с Антуаном, но без угроз, потому что ты знаешь, что отец любит его больше тебя, — Ники прочистил горло. — Но так, чтобы он был в курсе, что мы знаем о его кознях за ее спиной.

Я положил плюшевую Колтс в сумку, борясь с тем, чтобы не вдохнуть ее аромат или задуматься о том, что мог означать потенциальный подарок от Сенны.

— Почему твой отец любит его больше меня? Он придурок. Какими бы высокомерными не были все пилоты, всему есть предел. И я каждую неделю превосхожу его.

— Еще ты парень, из-за которого Сенна попала в больницу и который уничтожил ее карьеру.

— Карьера, в которую он все-равно не верил, — огрызнулся я. — И ты знаешь, что произошло в тот день.

— Эй, я не виню тебя. Ты защищал ее и спас от того, что запланировали эти парни. Ты сделал все, что мог, как мы делали каждую гонку. Если бы я не заболел, этого бы не случилось. Я больше виню себя, нежели тебя. И ты знаешь, что я пытался поговорить с ней после того, как это случилось, но она даже не позволяла мне произнести твое имя в ее присутствии.

В дверь постучали. Я обернул полотенце вокруг талии и открыл, пока он бормотал что-то себе под нос. Я дал чаевые портье и быстренько просмотрел газету, когда закрыл дверь.

— Ты заботился о ней. Она и для тебя была младшей сестрой.

Я мельком увидел фотографию Сенны в новостях про гонки. На ней была одна из тех юбок-карандаш и каблуки, от которых жгло кожу и бросало в дрожь.

Я стиснул зубы. Сенна никогда не была для меня младшей сестрой. Она была моим лучшим другом, который стал человеком, которого я по-своему любил. А теперь она была женщиной, о которой я фантазировал и с мыслями о которой засыпал. Мои сны заполоняли шортики для бега и ноги, который простирались на милю. Я хотел, чтобы эти ноги располагались по обеим сторонам от моего лица.

Ники все еще говорил, а я попытался стереть образ рук Сенны, держащихся за изголовье моей постели, пока она объезжала мой рот. Сейчас не время. И это время никогда не придет.

— Раз отношения между вами наладились…

— Она так сказала? — спросил я, прежде чем схватиться за голову.

Блять. Расскажите мне о нетерпении.

— Вроде того. Она сказала, что уже меньше ненавидит тебя. Это победа, да?

Я улыбнулся, потому что представил, как она говорила это, шевеля бровями и ухмыльнувшись. Я хотел поцелуем стереть эту дерзость с ее губ.

— По крайней мере теперь я знаю, что ты не нарушишь соглашение, — добавил он.

Я положил газету на кровать.

— Я бы не посмел.

— Пришло время рассказать ей, что на самом деле случилось в тот день. Возможно, она, наконец, выслушает.

Я снова занял себя сбором сумки, вытащив мои счастливые боксеры, которые носил каждую гонку. Это часть моего предгоночного ритуала, хоть они и были скорее одержимостью. После аварии Ники, а затем моей в Австралии, ситуация обострилась. Я не мог прерывать ритуалы. Я должен придерживаться их, иначе случится нечто ужасное.

— Что изменится после стольких лет? И даже если она выслушает, кто сказал, что это не заставит ее возненавидеть меня еще больше? Я не могу испортить все, когда она «меньше ненавидит меня». Это один из тех секретов, который я унесу с собой в могилу.

Я не хотел потерять наше с Сенной трудно достигнутое перемирие.

Никки вздохнул.

— Ненавижу, что тогда Антуан был одним из гонщиков, с которыми мы имели дело. Он травил ее, не то, чтобы она знала, потому что мы защищали ее, а теперь он делает то же самое, но другими способами. Прошу, защищай ее, хорошо?

— Конечно, я присмотрю за ней.

— Как в старые добрые, — заявил он, а я не мог повторить за ним, как ему того хотелось, потому что в старые добрые времена я был тайно влюблен в нее.

На заднем фоне разговора послышался звук волн.

— Ники, где ты?

— Не важно.

— Ты скоро вернешься домой?

— Вернусь, когда буду готов, — что бы это не значило. — Все дело в аварии и в случившимся, хорошо? Я не могу находится в окружении людей. В любом случае, мне надо идти, но я скоро позвоню. Кстати, отец сегодня придет на гонку. Я рассказал Сенне, хоть он и не хотел, чтобы она знала. Держи Антуана подальше от нее.

— Конечно, дружище. Берги себя, хорошо?

— Ты тоже, Кон. До скорого.

Он был моим единственный другом, а я не мог рассказать ему о том, что боюсь водить, что фантазирую о его сестре или что мой беспорядок затмит даже ночной Амстердам, где британские холостяки устроили свой кутеж.

СЕННА

— И я сказал ей: «Ты хочешь стать пилотом?», и мы все посмеялись, но до аварии она была хорошей гонщицей, — рассказывал мой отец своим гостям.

Он привел четырех мужчин на Гран-При в Испании и не объяснил, кто они. Если они инвесторы, то ему следовало бы представить меня, чтобы я связалась с ними по поводу нашей команды.

Не важно, сколько раз я говорила ему, что начальница — я. Он не отойдет от дел компании. Мне нужно лучше противостоять ему, но такие моменты напоминали мне о всех тех, когда он не слушал мои рассказы о пилотах, которые меня задирали.

Он просидел здесь всю гонку, рассказывая истории о его великих моментах в качестве руководителя команды, восхваляя, каким замечательным был Ники, и приписывая меня в качестве сноски.

— И она стала отличным директором по связам с общественностью.

Мужчины кивнули. Гонка закончилась, и мы ждали возвращения Антуана и Коннора в гараж, пока все собирались.

— А теперь я начальница, — добавила я, хотя мужчины не слушали.

— Бесподобная, — сказала Джекс, но они не слушали и ее.

Я пожала плечами, просматривая видеозаписи дня. Что-угодно, лишь бы не взаимодействовать с отцом, пока он выпендривался. Мне не следовало позволять его восхищению карьерой Ники и неуверенности во мне влиять на меня. По крайней мере, он сказал, что я была отличным директором по связам с общественностью, хотя он не хотел, чтобы я занималась и этим. Я пробила путь от стажера во время университета, а затем, со временем убедила совет директоров, что должна получить эту работу.

Я потерла шрам. Его мнение не должно было иметь значения. Я знала, чего смогла достичь.

— Босс, могу я показать вам кое-что? — сказала Джекс. — Один из членов пит-команды указал мне на это раннее, и вам стоит это увидеть.

Что-угодно лишь бы отвлечься от громкого голоса отца. Он переместился к краю гаража, все еще рассказывая истории о победах команды. Очевидно, он не упомянул весь ущерб, который нанес компании.

Джекс пробежалась по съемке. В Барселоне стоял жаркий день, и я собрала волосы в хвост и закатала рукава. Когда Коннор закатывал рукава, это выглядела гораздо сексуальнее, и не только потому, что у него по всему телу были татуировки, связанные со всеми моментами: начиная от побед и заканчивая детством. Моей любимой была карта гоночной трассы Силверстоун¹⁸ на его бицепсе. Это была первая гонка, которую он выиграл в рамках Формулы-1. После нашего перемирия я несколько раз искала о нем информацию в Интернете, и, возможно, я очень надолго зависла на его полуобнаженной фотосессии.