— Сукин сын. Прости, — быстро произнес он. — Причина, по которой команда находится в стесненных финансовых условиях, заключается в нем. Ты отлично делаешь все, что в твоих силах, и мы справляемся. В Кубке Конструкторов мы восьмые. Это великолепно, особенно учитывая, что у остальных в два раза больше бюджет, чем у нас.

Гордость заполнила мою грудь, и я встала немного выше. Это то, во что мне хотелось верить, но синдром самозванца говорил иное.

— Это командная работа, — пробормотала я.

Коннор положил руку мне на плечо, и я повернулась к нему лицом.

— И это твоя команда. Мы бы и близко не работали так хорошо без тебя. Твоему отцу повезло с тобой. Нам всем.

Я покраснела и одарила его благородной улыбкой. Его глаза умоляли меня поверить ему, и я поверила. Впервые за этот день я сказала себе, что могу сделать это.

— Слава Богу, я не в этом кремовом платье. Ты бы испачкал его грязью, — рассмеялась я.

Его взгляд скользнул по моему телу от толстовки до ног и обратно. Его взгляд поджигал каждый сантиметр моего тела. Когда я вернусь домой, наступит час вибратора.

— Да, — ответил он хриплым голосом, прежде чем замолчать. — Я бы возненвидел себя, если бы испачкал тебя.

Искра желания пронзила мой живот. Я медленно посчитала до десяти, а потом мы продолжили работать над машиной.

— Мне нужна помощь. Ты можешь достичь величия с этой командой, и я не хочу быть тем, кто помешает этому, — сказал Коннор.

Я прикусила язык.

— Это тот момент, когда ты говоришь, что дашь мне номер Рика хуе…, — он улыбался, но я избегала его взгляда. Он откашлялся и исправился. — То есть, Рика, спортивного психолога.

— Дам, — я сделала глубокий вдох, но даже с дополнительными секундами раздумий я все равно сказала. — И я не знаю его член. Никогда не спала с ним. Я общалась с ним, когда мне было двадцать и думала вернуться к гонкам.

— Круто, — и снова я почувствовала его улыбку. — Я позвоню ему, хоть и нервничаю, что нужно делится своими глубочайшими страхами с незнакомцем.

Я ждала продолжения. Когда молчание продлилось, я сказала:

— Понимаю. Мне потребовалось много времени, чтобы разобраться со своим дерьмом. Разговор с ним помог мне понять, что моя любовь к гонкам была частично обусловлена тем, что я обожала находиться с двумя мужчинами, которые значили для меня весь мир, и побеждать с ними.

— Твой отец и Ники? — робко спросил он.

Я толкнула его бедром.

— Ты и Ники. Вы двое значили для меня весь мир.

— Круто, — снова сказал он, проводя рукой по пушистым волосам. Полу-улыбка промелькнула на его губах, но она исчезла, когда он прочистил горло. — Я не люблю гонять, как раньше любил. Это было единственное, что придавало энергии. Блять, кайф был выше, чем что-угодно, что я когда-либо испытывал.

— Что изменилось? — обыденно спросила я, хотя мое сердце забилось быстрее, потому что он открывался.

— Авария Ники, — безэмоционально ответил он. — Я боюсь, что попаду в аварию, жесткую, которая сломает меня и уничтожит для всего хорошего. Поэтому я делаю ритуалы. Я в ужасе, что может случится что-то плохое, если я прекращу их.

Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь ему полюбить гонки. Но мне нужно понять, как. Я не могла помочь с обсессивно-компульсивным аспектом — это поле Рика — но я могла помочь с гонками. Зная обо всем, через что он прошел, груди образовалась боль, и слезы подступили к глазам. Я смахнула их, делая вид будто смахиваю пот с брови.

— Спасибо, что рассказал мне. Это для меня многое значит.

Мы продолжили работать в тишине, но это не доставило мне нужного спокойствия. Я думала, стоит ли мне задать вопрос, который годами мучал меня, тот, на который Ники отказался отвечать, который мог причинить мне невообразимую боль без всякой на то причины. Мое дыхание участилось, и я схватилась за машину, чтобы не потерять равновесие.

Я не могла больше держать в себе, потому что помощь ему означала проводить с ним время.

— Что случилось в день аварии? Что ты пытался рассказать мне? Мне нужно знать, — выдала я.

КОННОР

Я закрыл глаза и сморщился, затем сглотнул ком, застрявший в горле. Это как болеть ангиной и есть кусок хлеба. Его не проглотить, как бы часто не пытался.

Но ей нужно было знать. Она заслуживала знать.

— Не беспокойся. Все хорошо, — сказала Сенна, снимая перчатки.

Он отошла, но я тут же последовал за ней, снимая перчатки.

Я повернулся к ней. Увидев ее покрасневшие глаза, я задохнулся. Я взял ее за руку и повел в угол комнаты. Я расстелил бумагу, чтобы не испачкать нашу одежду, и потянул её на пол, чтобы она сидела, прислонившись к стене. Мурашки от ощущения ее тела, прижатого к моему, покрывали мою кожу, но я не отстранился. Пока мы сидели рядом друг с другом, я гладил ее кожу большим пальцем.

Я выключил музыку, и мы сидели в тишине.

— Я объясню, — я сосчитал до пяти на вдохе и снова до пяти на выдохе. — Просто дай мне секунду, — я продолжил гладить ее руку большим пальцем.

Она легонько толкнула мое колено своим.

— Все будет хорошо, Коннор.

Я нахмурил брови.

— В тот день я не хотел навредить тебе. Я пытался защитить тебя.

— От кого? — прошептала она, словно нас мог услышать невидимый враг.

— От других парней.

— Оу.

Я посмотрел на нее из-под своих темных ресниц. Ее лицо не выражало эмоций. Я втянул воздух, сделав глубокий вдох.

— Я пытался помешать определенной группе гонщиков навредить тебе. Они планировали обогнать тебя спереди и затормозить, чтобы ты разбила болид вдребезги и навсегда потеряла желание заниматься гонками.

Она задрожала, но я не отпустил ее.

— Зачем? — прозвучало больше как вздох, нежели слово.

— Потому что никто не хочет проиграть девушке, ну, не то, чтобы никто. Мы с Ники всегда ворчали, когда ты побеждала, но предпочитали быть побежденным лучшим, а ты была лучшей. Но эти ублюдки ненавидели тебя. Звучит нелепо. Мы с Ники были самым старшими в той гонке чемпионата. Я собирался перейти в Формулу 2, но в тайне не хотел, потому что хотел защитить тебя.

Она повернулась ко мне лицом. Глаза были широко раскрыты. Я хотел обхватить ее щеки и заверить, что это неважно, но она должна знать.

— Парни из этой компании говорили о тебе всякое дерьмо. Ты знаешь, как сложно было быть гонщицей. Ты рассказывала нам об этом каждый раз, когда бы мы не заговорили о наших паршивых днях, — я усмехнулся, вспоминая это. — Но это было хуже, чем то, что ты знала.

Она жадно вдохнула воздух, но я продолжил.

— Каждую секунду, что мы с Ники проводили с ними, когда тебя не было рядом, они отпускали сексистские шутки и женоненавистнические комментарии. Они были в банде, подстрекая друг друга быть худшими версиями самих себя. Мы пытались поговорить об этом с руководством или официальными представителями, но они сказали, что в этом весь пыл соревнования. Один парень сказал: «В гонках все честно», но это было не так. Не для тебя.

— Мой отец говорил так же. Словно это была гоночная мантра. И время тогда было другое. Не было женщин-руководителей, женщины почти не гоняли и их было мало среди высокопоставленных лиц в центре управления гонками. У нас все еще были грид-герлз¹⁹.

Ее плечи были напряжены. Она была такой оживленной и жестикулировала свободной рукой.

— Но от этого оно не становится нормальным, — она боролась усерднее любого гонщика, стараясь дать другим женщинам возможность, не то, чтобы она признается в этом.

— Знаю. У нас по-прежнему нет женщин-пилотов в Формуле 1, но, если я сохраню свою работу, то надеюсь однажды это изменить, — она прислонилась к стене. — Почему они хотели навредить мне в тот день?

Я гладил большим пальцем ее руку, пока говорил.

— Они говорили об этом каждую гонку, но пока мы с Ники защищали тебя, они никогда не подходили близко. Многое из этого было всего лишь болтовней. Не то, чтобы это было простительно.