— Давай положу тебе пасту в маленькую миску, — ответила она с улыбкой. — И, прежде чем ты скажешь «нет», у меня еще осталось, потому что я достаточно наготовила для двоих, но забыла, что сегодня вечером твой отец будет не дома. Пошли.

Я последовала за ней на кухню и села на один из табуретов пока она накладывала мне равиоли, мой второй ужин и именно то, что было мне необходимо после разговора с Коннором.

— Шпинат и фета. После его сердечного приступа я стараюсь уменьшить его потребление мяса. Уверена, что сегодня вечером он с Жаном поест стейк, глупец.

Она поставила миску передо мной, и у меня тут же потекли слюнки.

— Жан? Отец Антуана?

— Да, он в городе. Я не большая его фанатка, но не могу контролировать, с кем видеться твой отец. До тех пор, пока мне не нужно встречаться с ним.

Я закинула кусок равиоли в рот, пока она занимала себя делами по кухне. Сливочная фета таяла на языке.

— Почему он тебе не нравится?

— Ему всегда нравилось добиваться своего, и не важно, кто пострадает в процессе, — сказала она, делая себе чай. — Я помню отцов на трассе со времен, когда вы были подростками. Отец Коннора был не лучше, хотя он, как правило, проводил время, болтая с мамами.

Я вскинула брови.

— Не со мной. Я всегда была предельна ясна. Он совсем не заботился о своем сыне, который заслуживал большего. Жан, напротив был высокомерной задницей, а Антуан был не лучше.

Я откинулась на табурете. Должно быть, мама выпила, потому что ее язык был развязан больше обычного.

Я думала о том, что Коннор рассказал о мальчиках, которые задирали меня до аварии. Анутан был одним из них.

— Мам, ты помнишь мою аварию?

Она отвела взгляд с чайника.

— Вспоминаю каждый день своей жизни.

— Я услышала кое-что о ней, и, хоть и верю в это, мне сложно это переварить. Всю свою жизнь я считала одно, но что, если я ошибалась? — я терла шрам, пока она не заметила действие.

Она присоединилась ко мне за столешницей, садясь за стол со вздохом.

— Хочешь рассказать об этом?

— Обещаешь не злиться и не принимать чью-то сторону?

Когда её взгляд смягчился, лучики морщинок у глаз словно растаяли.

— Сенна, единственная сторона, которую я принимаю, состоит из моей семьи. Ты — моя девочка, и в твоей голове слишком много мыслей. С тех пор, как ты пришла, ты слишком часто трешь свой шрам. Расскажи, что творится в твоей голове.

Отец учил меня быть сильной и говорил, что полагаться на других значит показать слабость. Я крепко сжала вилку вместо того, чтобы взять ее за руку.

— Коннор рассказал, что пытался присматривать за мной, потому что мальчики задирали меня, но случайно навредил, — я вилкой водила последней порцией пасты по миске, но не упустила приподнятых бровей мамы, пока она ждала, что я расскажу, что меня терзало. — Я годами ненавидела его, а не должна была. Его намерения были хорошими, а я вычеркнула его из своей жизни. Я не знаю, как мне вести себя, когда он рядом, или как извинится за изгнание из нашей семьи.

Она обхватила мое лицо.

— Дорогая, ведь так поступила не только ты. Мы с твоим отцом тоже виноваты. Ники единственный, кто был на его стороне. Коннор был хорошим ребенком, хоть и порой упрямым, но, опять-таки, тебе приходится быть таковым, если ты хочешь побеждать в гонках, особенно если ты не рожден в этой индустрии или не богат, как ты и Ники. Потребуется время на то, чтобы доверять ему и сердцем, и головой.

Я вздохнула и положила голову на ее ладонь.

— Я не знаю, как это сделать.

— Моя девочка не знает, как впустить своего лучшего друга в свою жизнь?

Я пожала плечами. Может быть, я не знала, как сделать это так, не влюбившись в него снова.

— Есть нечто больше, чем это, не так ли? — спросила она, дуя на свой чай.

— Гораздо. Но одна вещь не давала мне покоя, пока я ехала сюда. Что, если одним из людей, от которых Коннор пытался уберечь меня, был Антуан? Думаешь, он бы поступил так?

Мама подняла взгляд на потолок.

— Это возможно. Но он не признается тебе в этом. Если он похож на своего отца, то он считает это успехом. Мне жаль, что я не смогла лучше защитить тебя, когда ты занималась гонками. Твой отец говорил, что тебе нужно быть крепкой и самой вести свои битвы, — она не сводила с меня глаз. — Я должна была вступиться, пока не стало поздно.

Я быстро обогнала угол столешницы и крепко обняла ее.

— Это не твоя вина, и не вина Коннора. Давай больше не будем обвинять не тех людей. Мне нужно разобраться, как улучшить положение дел. Люблю тебя, мам.

— И я тебя люблю, — она обняла меня так крепко, что я не могла вздохнуть.

— Я пойду, пока папа не вернулся домой. Мне нужно работать без вмешательства его мнения, — я выпуталась из ее медвежьих объятий. — Через несколько недель у меня гонка в Сильверстоун, и нужно убедиться, что мы можем стать претендентами на победу в домашнем Гран-При.

Когда я потянулась к двери, она сказала:

— Не перетруждайся.

Я улыбнулась в ответ. Она лучше всех знала, что руководитель команды всегда усердно работает.

— И не думай, что ты одна. В любое время заезжай поговорить.

— Хорошо.

Но я стану так делать.

За последние годы я слушала слишком многих, и, возможно, если бы не была такой упрямой и не верила в худшее о Конноре, то я бы не потеряла его дружбу. Мне нужно разобраться с этим самой. Папа был прав насчет того, что гонщик должен вести свои битвы в одиночку. Это распространялось и на жизнь руководителя.

Никто не сможет привести эту команду к успеху, кроме меня.

СЕННА

Коннор выпрыгнул из болида и вприпрыжку направился к ликующей пит-команде, которая перелезала через ограждение.

— P3! — кричали они, пока я смотрела на экран с сияющей улыбкой.

Коннор пришел третьим перед домашней толпой в Силверстоуне. Это был его первый подиум в составе нашей команды и наш первый подиум почти за два года.

Джекс стояла рядом со мной. На экране Коннор бежал по асфальту.

— Ему это было нужно, — сказала я, не в силах отвести взгляд от его радости, которая доносилась с экрана.

Он выкладывался на каждом круге, выжимая из болида то, что когда-то казалось немыслимым.

— Нам всем это было нужно, — ответила Джекс.

Я кивнула. От вида, как он прыгал и улыбался, мое тело затрепетало, словно миллион бабочек взвились вверх и запорхали в моей груди. После его признания в том, что случилось, когда мы были молодыми, я почти ни о чем другом не думала. Мы потеряли годы дружбы, но, возможно, у нас был шанс начать новую.

Антуан пересек финишную черту, ворча по радио о том, что Коннор поддел его и занял подиум, который заслуживал Антуан. Никто из нас не потакал этому. Конор гонял честно.

Я не могла ухмыляться сильнее, когда Коннор вальяжно подошел к интервьюеру.

— Сегодня вечером мы должны выйти и отпраздновать, — добавила Джекс.

Коннор сиял во время интервью с пятикратным чемпионом Петре Пиафом. Раньше мне безумно нравился Петре, и все же, когда Коннор трепал свои волосы и его глаза танцевали, он был единственным, кого я видела. Я прикусила стенку рта, когда вспомнила некоторые фантазии, которые разыгрывала в голове на этой неделе, пока пыталась уснуть. Когда он надевал кепку козырьком назад, а я нетерпеливо постукивала пальцами по бедрам. Я хотела его, но не могла получить. Я была его начальницей. Единственной женщиной-руководителем. Ради женщин я должна добиваться успехов и прокладывать им путь, а не влюбляться в плохого парня из моей команды.

Я бы стала посмешищем, и отец никогда бы не простил мне этого

А Ники разозлился бы.

Коннор отвечал на вопросы Петре про болид.

— Я хотел бы поблагодарить всех на фабрике за сегодняшнюю победу. Это командная работа. Они отлично работают с болидом. Невозможно не добиться хорошего результата, когда у вас такой болид.

Джекс хихикнула. Я покачала головой и прикрыла улыбкой рукой. Неужели ему нужно было так колко высказаться о выступлении Антуана? Это выведет его из себя. Но Коннор был прав.